– А почему не в Лозанне?
Ведь больница там.
– Можно и в Лозанне.
Я просто думал, не слишком ли это большой город.
– Мы и в большом городе можем быть одни, а в Лозанне, наверно, славно.
– Когда же мы переедем?
– Мне все равно.
Когда хочешь, милый.
Можно и совсем не уезжать, если ты не захочешь.
– Посмотрим, как погода.
Дождь шел три дня.
На склоне горы ниже станции совсем не осталось снега.
Дорога была сплошным потоком жидкой грязи.
Была такая сырость и слякоть, что нельзя было выйти из дому.
Утром на третий день дождя мы решили переехать в город.
– Пожалуйста, не беспокойтесь, monsieur Генри, – сказал Гуттинген. – Никакого предупреждения не нужно.
Я и не думал, что вы останетесь здесь, раз уж погода испортилась.
– Нам нужно быть поближе к больнице из-за madame, – сказал я.
– Ну конечно, – сказал он. – Может быть, еще приедете как-нибудь вместе с маленьким.
– Если только найдется место.
– Весной тут у нас очень славно, приезжайте, вам понравится.
Можно будет устроить маленького с няней в большой комнате, которая теперь заперта, а вы с madame займете свою прежнюю, с видом на озеро.
– Я вам напишу заранее, – сказал я.
Мы уложились и уехали с первым поездом после обеда.
Monsieur и madame Гуттинген проводили нас на станцию, и он довез наши вещи на санках по грязи.
Они оба стояли у станции под дождем и махали нам на прощанье.
– Они очень славные, – сказала Кэтрин.
– Они были очень добры к нам.
В Монтре мы сели на лозаннский поезд.
Из окна вагона нельзя было видеть горы в той стороне, где мы жили, потому что мешали облака.
Поезд остановился в Веве, потом пошел дальше, и с одной стороны пути было озеро, а с другой – мокрые бурые поля, и голый лес, и мокрые домики.
Мы приехали в Лозанну и остановились в небольшом отеле.
Когда мы проезжали по улицам и потом свернули к отелю, все еще шел дождь.
Портье с медными ключами на цепочке, продетой в петлицу, лифт, ковры на полу, белые умывальники со сверкающими приборами, металлическая кровать и большая комфортабельная спальня – все это после Гуттингенов показалось нам необычайной роскошью.
Окна номера выходили в мокрый сад, обнесенный стеной с железной решеткой сверху.
На другой стороне круто спускавшейся улицы был другой отель, с такой же стеной и решеткой.
Я смотрел, как капли дождя падают в бассейн в саду.
Кэтрин зажгла все лампы и стала раскладывать вещи.
Я заказал виски с содовой, лег на кровать и взял газету, которую купил на вокзале.
Был март 1918 года, и немцы наступали во Франции.
Я пил виски с содовой и читал, пока Кэтрин раскладывала вещи и возилась в комнате.
– Знаешь, милый, о чем мне придется подумать, – сказала она.
– О чем?
– О детских вещах.
Обычно все уже запасаются детскими вещами к этому времени.
– Это ведь можно купить.
– Я знаю.
Завтра же пойду покупать.
Вот только узнаю, что нужно.
– Тебе следовало бы знать.