Я вышел в коридор.
Я теперь мог войти и посмотреть.
Я вошел через дверь, которая вела на галерею, и спустился на несколько ступеней.
Сестры, сидевшие у барьера, сделали мне знак спуститься к ним.
Я покачал головой.
Мне достаточно было видно с моего места.
Я думал, что Кэтрин умерла.
Она казалась мертвой.
Ее лицо, та часть его, которую я мог видеть, было серое.
Там, внизу, под лампой, доктор зашивал широкую, длинную, с толстыми краями, раздвинутую пинцетами рану.
Другой доктор в маске давал наркоз.
Две сестры в масках подавали инструменты.
Это было похоже на картину, изображающую инквизицию.
Я знал, что я мог быть там и видеть все, но я был рад, что не видел.
Вероятно, я бы не смог смотреть, как делали разрез, но теперь я смотрел, как края раны смыкались в широкий торчащий рубец под быстрыми, искусными на вид стежками, похожими на работу сапожника, и я был рад.
Когда края раны сомкнулись до конца, я вышел в коридор и снова стал ходить взад и вперед.
Немного погодя вышел доктор.
– Ну, как она?
– Ничего.
Вы смотрели?
У него был усталый вид.
– Я видел, как вы зашивали.
Мне показалось, что разрез очень длинный.
– Вы думаете?
– Да.
Шрам потом сгладится?
– Ну конечно.
Немного погодя выкатили носилки и очень быстро повезли их коридором к лифту.
Я пошел рядом.
Кэтрин стонала.
Внизу, в палате, ее уложили в постель.
Я сел на стул в ногах постели.
Сестра уже была в палате.
Я поднялся и стал у постели.
В палате было темно.
Кэтрин протянула руку.
– Ты здесь, милый? – сказала она.
Голос у нее был очень слабый и усталый.
– Здесь, родная.
– Какой ребенок?
– Ш-ш, не разговаривайте, – сказала сестра.
– Мальчик.
Он длинный, и толстый, и темный.
– У него все в порядке?
– Да, – сказал я. – Прекрасный мальчик.
Я видел, что сестра как-то странно посмотрела на меня.
– Я страшно устала, – сказала Кэтрин. – И у меня все так болит.
А как ты, милый?
– Очень хорошо.
Не разговаривай.