– Ты такой хороший.
О милый, как у меня все болит!
А на кого он похож?
– Он похож на ободранного кролика со сморщенным стариковским лицом.
– Вы лучше уйдите, – сказала сестра. – Madame Генри нельзя разговаривать.
– Я побуду в коридоре, – сказал я.
– Иди поешь чего-нибудь.
– Нет.
Я побуду в коридоре.
Я поцеловал Кэтрин.
Лицо у нее было совсем серое, измученное и усталое.
– Можно вас на минутку, – сказал я сестре.
Она вышла вместе со мной в коридор.
Я немного отошел от двери.
– Что с ребенком? – спросил я.
– Разве вы не знаете?
– Нет.
– Он был неживой.
– Он был мертвый?
– У него не смогли вызвать дыхание.
Пуповина обвилась вокруг шеи.
– Значит, он мертвый?
– Да.
Так жалко.
Такой чудный крупный ребенок.
Я думала, вы знаете.
– Нет, – сказал я. – Вы идите туда, к madame.
Я сел на стул перед столиком, на котором сбоку лежали наколотые на проволоку отчеты сестер, и посмотрел в окно.
Я ничего не видел, кроме темноты и дождя, пересекавшего светлую полосу от окна.
Так вот в чем дело!
Ребенок был мертвый.
Вот почему у доктора был такой усталый вид.
Но зачем они все это проделывали над ним там, в комнате?
Вероятно, надеялись, что у него появится дыхание и он оживет.
Я не был религиозен, но я знал, что его нужно окрестить.
А если он совсем ни разу не вздохнул?
Ведь это так.
Он совсем не жил.
Только в Кэтрин.
Я часто чувствовал, как он там ворочается.
А в последние дни нет.
Может быть, он еще тогда задохся.
Бедный малыш!
Жаль, что я сам не задохся так, как он.
Нет, не жаль.
Хотя тогда ведь не пришлось бы пройти через все эти смерти.
Теперь Кэтрин умрет.
Вот чем все кончается.
Смертью.
Не знаешь даже, к чему все это.