Но святой Антоний, говорят, очень помогает.
– Буду беречь его ради вас.
Прощайте.
– Нет, – сказала она. – Не прощайте.
– Слушаюсь.
– Будьте умницей и берегите себя.
Нет, здесь нельзя целоваться.
Нельзя.
– Слушаюсь.
Я оглянулся и увидел, что она стоит на ступенях.
Она помахала мне рукой, и я послал ей воздушный поцелуй.
Она еще помахала рукой, и потом аллея кончилась, и я уже усаживался в машину, и мы тронулись.
Святой Антоний был в маленьком медальоне из белого металла.
Я открыл медальон и вытряхнул его на ладонь.
– Святой Антоний? – спросил шофер.
– Да.
– У меня тоже есть. – Его правая рука отпустила руль, отстегнула пуговицу и вытащила из-под рубашки такой же медальон. – Видите?
Я положил святого Антония обратно в медальон, собрал в комок тоненькую золотую цепочку и все вместе спрятал в боковой карман.
– Вы его не наденете на шею?
– Нет.
– Лучше надеть.
А иначе зачем он?
– Хорошо, – сказал я.
Я расстегнул замок золотой цепочки, надел ее на шею и снова застегнул замок.
Святой повис на моем форменном френче, и я раскрыл ворот, отстегнул воротник рубашки и опустил святого Антония под рубашку.
Сидя в машине, я чувствовал на груди его металлический футляр.
Скоро я позабыл о нем.
После своего ранения я его больше не видел.
Вероятно, его снял кто-нибудь на перевязочном пункте.
Переправившись через мост, мы поехали быстрее, и скоро впереди на дороге мы увидели пыль от остальных машин.
Дорога сделала петлю, и мы увидели все три машины; они казались совсем маленькими, пыль вставала из-под колес и уходила за деревья.
Мы поравнялись с ними, обогнали их и свернули на другую дорогу, которая шла в гору.
Ехать в колонне совсем не плохо, если находишься в головной машине, и я уселся поудобнее и стал смотреть по сторонам.
Мы ехали по предгорью со стороны реки, и когда дорога забралась выше, на севере показались высокие вершины, на которых уже лежал снег.
Я оглянулся и увидел, как остальные три машины поднимаются в гору, отделенные друг от друга облаками пыли.
Мы миновали длинный караван навьюченных мулов; рядом с мулами шли погонщики в красных фесках.
Это были берсальеры.
После каравана мулов нам уже больше ничего не попадалось навстречу, и мы взбирались с холма на холм и потом длинным отлогим склоном спустились в речную долину.
Здесь дорога была обсажена деревьями, и за правой шпалерой деревьев я увидел реку, неглубокую, прозрачную и быструю.
Река обмелела и текла узкими протоками среди полос песка и гальки, а иногда, как сияние, разливалась по устланному галькой дну.
У самого берега я видел глубокие ямы, вода в них была голубая, как небо.
Я видел каменные мостики, дугой перекинутые через реку, к которым вели тропинки, ответвлявшиеся от дороги, и каменные крестьянские дома с канделябрами грушевых деревьев вдоль южной стены, и низкие каменные ограды в полях.
Дорога долго шла по долине, а потом мы свернули и снова стали подниматься в гору.
Дорога круто поднималась вверх, вилась и кружила в каштановой роще и наконец пошла вдоль кряжа горы.
В просветах между деревьями видна была долина, и там, далеко внизу, блестела на солнце извилина реки, разделявшей две армии.
Мы поехали по новой каменистой военной дороге, проложенной по самому гребню кряжа, и я смотрел на север, где тянулись две цепи гор, зеленые и темные до линии вечных снегов, а выше белые и яркие в лучах солнца.
Потом, когда опять начался подъем, я увидел третью цепь гор, высокие снеговые горы, белые, как мел, и изрезанные причудливыми складками, а за ними вдалеке вставали еще горы, и нельзя было сказать, видишь ли их или это только кажется.
Это все были австрийские горы, а у нас таких не было.
Впереди был закругленный поворот направо, и в просвет между деревьями я увидел, как дорога дальше круто спускается вниз.
По этой дороге двигались войска, и грузовики, и мулы с горными орудиями, и когда мы ехали по ней вниз, держась у самого края, мне была видна река далеко внизу, шпалы и рельсы, бегущие рядом, старый железнодорожный мост, а за рекой, у подножья горы, разрушенные дома городка, который мы должны были взять.