Уже почти стемнело, когда мы спустились вниз и выехали на главную дорогу, проложенную вдоль берега реки.
Глава девятая
Дорога была запружена транспортом и людьми; по обе стороны ее тянулись щиты из рогожи и соломенных циновок, и циновки перекрывали ее сверху, делая похожей на вход в цирк или селение дикарей.
Мы медленно продвигались по этому соломенному туннелю и наконец выехали на голое, расчищенное место, где прежде была железнодорожная станция.
Дальше дорога была прорыта в береговой насыпи, и по всей длине ее в насыпи были сделаны укрытия, и в них засела пехота.
Солнце садилось, и, глядя поверх насыпи, я видел австрийские наблюдательные аэростаты, темневшие на закатном небе над горами по ту сторону реки.
Мы поставили машины за развалинами кирпичного завода.
В обжигательных печах и нескольких глубоких ямах оборудованы были перевязочные пункты.
Среди врачей было трое моих знакомых.
Главный врач сказал мне, что когда начнется и наши машины примут раненых, мы повезем их замаскированной дорогой вдоль берега и потом вверх, к перевалу, где расположен пост и где раненых будут ждать другие машины.
Только бы на дороге не образовалась пробка, сказал он.
Другого пути не было.
Дорогу замаскировали, потому что она просматривалась с австрийского берега.
Здесь, на кирпичном заводе, береговая насыпь защищала нас от ружейного и пулеметного огня.
Через реку вел только один полуразрушенный мост.
Когда начнется артиллерийский обстрел, наведут еще один мост, а часть войск переправится вброд у изгиба реки, где мелко.
Главный врач был низенький человек с подкрученными кверху усами.
Он был в чине майора, участвовал в ливийской войне и имел две нашивки за ранения.
Он сказал, что, если все пройдет хорошо, он представит меня к награде.
Я сказал, что, надеюсь, все пройдет хорошо, и поблагодарил его за доброту.
Я спросил, есть ли здесь большой блиндаж, где могли бы поместиться шоферы, и он вызвал солдата проводить меня.
Я пошел за солдатом, и мы очень быстро дошли до блиндажа, который оказался очень удобным.
Шоферы были довольны, и я оставил их там.
Главный врач пригласил меня выпить с ним и еще с двумя офицерами.
Мы выпили рому, и я почувствовал себя среди друзей.
Становилось темно.
Я спросил, в котором часу начнется атака, и мне сказали, что как только совсем стемнеет.
Я вернулся к шоферам.
Они сидели в блиндаже и разговаривали, и когда я вошел, они замолчали.
Я дал им по пачке сигарет «Македония», слабо набитых сигарет, из которых сыпался табак, и нужно было закрутить конец, прежде чем закуривать.
Маньера чиркнул зажигалкой и дал всем закурить.
Зажигалка была сделана в виде радиатора фиата.
Я рассказал им все, что узнал.
– Почему мы не видели поста, когда сюда ехали? – спросил Пассини.
– Он как раз за поворотом, где мы свернули.
– Да, весело будет ехать по этой дороге, – сказал Маньера.
– Дадут нам жизни австрийцы, так их и так.
– Уж будьте покойны.
– А как насчет того, чтобы поесть, лейтенант?
Когда начнется, нечего будет и думать об еде.
– Сейчас пойду узнаю, – сказал я.
– Нам тут сидеть или можно выйти наружу?
– Лучше сидите тут.
Я вернулся к главному врачу, и он сказал, что походная кухня сейчас прибудет и шоферы могут прийти за похлебкой.
Котелки он им даст, если у них своих нет.
Я сказал, что, кажется, у них есть свои.
Я вернулся назад и сказал шоферам, что приду за ними, как только привезут еду.
Маньера сказал, что хорошо бы, ее привезли прежде, чем начнется обстрел.
Они молчали, пока я не ушел.
Они все четверо были механики и ненавидели войну.