– Вам она не мешает.
Вам она не видна.
Простите.
Я знаю, вы ранены.
– Это случайность.
– И все-таки, даже раненный, вы не видите ее.
Я убежден в этом.
Я сам не вижу ее, но я ее чувствую немного.
– Когда меня ранило, мы как раз говорили о войне.
Пассини говорил.
Священник поставил стакан.
Он думал о чем-то другом.
– Я их понимаю, потому что я сам такой, как они, – сказал он.
– Но вы совсем другой.
– А на самом деле я такой же, как они.
– Офицеры ничего не видят.
– Не все.
Есть очень чуткие, им еще хуже, чем нам.
– Таких немного.
– Здесь дело не в образовании и не в деньгах.
Здесь что-то другое.
Такие люди, как Пассини, даже имея образование и деньги, не захотели бы быть офицерами.
Я бы не хотел быть офицером.
– По чину вы все равно что офицер.
И я офицер.
– Нет, это не все равно.
А вы даже не итальянец.
Вы иностранный подданный.
Но вы ближе к офицерам, чем к рядовым.
– В чем же разница?
– Мне трудно объяснить.
Есть люди, которые хотят воевать.
В нашей стране много таких.
Есть другие люди, которые не хотят воевать.
– Но первые заставляют их.
– Да.
– А я помогаю этому.
– Вы иностранец.
Вы патриот.
– А те, что не хотят воевать?
Могут они помешать войне?
– Не знаю.
Он снова посмотрел в окно.
Я следил за выражением его лица.
– Разве они когда-нибудь могли помешать?
– Они не организованы и поэтому не могут помешать ничему, а когда они организуются, их вожди предают их.
– Значит, это безнадежно?
– Нет ничего безнадежного.
Но бывает, что я не могу надеяться.
Я всегда стараюсь надеяться, но бывает, что не могу.