– Да, мать я, вероятно, любил.
– Вы всегда любили бога?
– С самого детства.
– Так, – сказал я.
Я не знал, что сказать. – Вы совсем еще молоды.
– Я молод, – сказал он. – Но вы зовете меня отцом.
– Это из вежливости.
Он улыбнулся.
– Правда, мне пора идти, – сказал он. – Вам от меня ничего не нужно? – спросил он с надеждой.
– Нет.
Только разговаривать с вами.
– Я передам от вас привет всем нашим.
– Спасибо за подарки.
– Не стоит.
– Приходите еще навестить меня.
– Приду.
До свидания. – Он потрепал меня по руке.
– Прощайте, – сказал я на диалекте.
– Ciao, – повторил он.
В комнате было темно, и вестовой, который все время сидел в ногах постели, встал и пошел его проводить.
Священник мне очень нравился, и я желал ему когда-нибудь возвратиться в Абруццы.
В офицерской столовой ему отравляли жизнь, и он очень мило сносил это, но я думал о том, какой он у себя на родине.
В Капракотта, рассказывал он, в речке под самым городом водится форель.
Запрещено играть на флейте по ночам.
Молодые люди поют серенады, и только играть на флейте запрещено.
Я спросил – почему.
Потому что девушкам вредно слушать флейту по ночам.
Крестьяне зовут вас «дон» и снимают при встрече шляпу.
Его отец каждый день охотится и заходит поесть в крестьянские хижины.
Там это за честь считают.
Иностранцу, чтобы получить разрешение на охоту, надо представить свидетельство, что он никогда не подвергался аресту.
На Гран-Сассо-д'Италиа водятся медведи, но это очень далеко.
Аквила – красивый город.
Летом по вечерам прохладно, а весна в Абруццах самая прекрасная во всей Италии.
Но лучше всего осень, когда можно охотиться в каштановых рощах.
Дичь очень хороша, потому что питается виноградом. И завтрака с собой никогда не нужно брать, крестьяне считают за честь, если поешь у них в доме вместе с ними.
Немного погодя я заснул.
Глава двенадцатая
Палата была длинная, с окнами по правой стене и дверью в углу, которая вела в перевязочную.
Один ряд коек, где была и моя, стоял вдоль стены, напротив окон, а другой – под окнами, напротив стены.
Лежа на левом боку, я видел дверь перевязочной.
В глубине была еще одна дверь, в которую иногда входили люди.
Когда у кого-нибудь начиналась агония, его койку загораживали ширмой так, чтобы никто не видел, как он умирает, и только башмаки и обмотки врачей и санитаров видны были из-под ширмы, а иногда под конец слышался шепот.
Потом из-за ширмы выходил священник, и тогда санитары снова заходили за ширму и выносили оттуда умершего, с головой накрытого одеялом, и несли его вдоль прохода между койками, и кто-нибудь складывал ширму и убирал ее.
В это утро палатный врач спросил меня, чувствую ли я себя в силах завтра выехать.
Я сказал, что да.
Он сказал, что в таком случае меня отправят рано утром.
Для меня лучше, сказал он, совершить переезд теперь, пока еще не слишком жарко.
Когда поднимали с койки, чтобы нести в перевязочную, можно было посмотреть в окно и увидеть новые могилы в саду.
Там, у двери, выходящей в сад, сидел солдат, который мастерил кресты и писал на них имена, чины и названия полка тех, кто был похоронен в саду.