Мне хотелось поехать в Абруццы.
Но я не поехал в места, где дороги обледенелые и твердые, как железо, где в холод ясно и сухо, и снег сухой и рассыпчатый, и заячьи следы на снегу, и крестьяне снимают шапку и зовут вас «дон», и где хорошая охота.
Я не поехал в такие места, а поехал туда, где дымные кафе и ночи, когда комната идет кругом, и нужно смотреть в стену, чтобы она остановилась, пьяные ночи в постели, когда знаешь, что больше ничего нет, кроме этого, и так странно просыпаться потом, не зная, кто это рядом с тобой, и мир в потемках кажется нереальным и таким остро волнующим, что нужно начать все сызнова, не зная и не раздумывая в ночи, твердо веря, что больше ничего нет, и нет, и нет, и не раздумывая.
И вдруг задумаешься очень глубоко и заснешь и иногда наутро проснешься, и того, что было, уже нет, и все так резко, и ясно, и четко, и иногда споры о плате.
Иногда все-таки еще хорошо, и тепло, и нежно, и завтрак и обед.
Иногда приятного не осталось ничего, и рад выбраться поскорее на улицу, но на следующий день всегда опять то же, и на следующую ночь.
Я пытался рассказать о ночах, и о том, какая разница между днем и ночью, и почему ночь лучше, разве только день очень холодный и ясный, но я не мог рассказать этого, как не могу и сейчас.
Если с вами так бывало, вы поймете.
С ним так не бывало, но он понял, что я действительно хотел поехать в Абруццы, но не поехал, и мы остались друзьями, похожие во многом и все же очень разные.
Он всегда знал то, чего я не знал и что, узнав, всегда был готов позабыть.
Но это я понял только поздней, а тогда не понимал.
Между тем мы все еще сидели в столовой. Все уже поели, но продолжали спорить.
Мы со священником замолчали, и капитан крикнул:
– Священнику скучно.
Священнику скучно без девочек.
– Мне не скучно, – сказал священник.
– Священнику скучно.
Священник хочет, чтоб войну выиграли австрийцы, – сказал капитан.
Остальные прислушались.
Священник покачал головой.
– Нет, – сказал он.
– Священник не хочет, чтоб мы наступали.
Правда, вы не хотите, чтоб мы наступали?
– Нет.
Раз идет война, мне кажется, мы должны наступать.
– Должны наступать.
Будем наступать.
Священник кивнул.
– Оставьте его в покое, – сказал майор. – Он славный малый.
– Во всяком случае, он тут ничего не может поделать, – сказал капитан.
Мы все встали и вышли из-за стола.
Глава четвертая
Утром меня разбудила батарея в соседнем саду, и я увидел, что в окно светит солнце, и встал с постели.
Я подошел к окну и выглянул.
Гравий на дорожках был мокрый и трава влажная от росы.
Батарея дала два залпа, и каждый раз воздух сотрясался, как при взрыве, и от этого дребезжало окно и хлопали полы моей пижамы.
Орудий не было видно, но снаряды летели, по-видимому, прямо над нами.
Неприятно было, что батарея так близко, но приходилось утешаться тем, что орудия не из самых тяжелых.
Глядя в окно, я услышал грохот грузовика, выезжавшего на дорогу.
Я оделся, спустился вниз, выпил кофе на кухне и прошел в гараж.
Десять машин выстроились в ряд под длинным навесом.
Это были тупоносые, с громоздким кузовом, санитарные автомобили, выкрашенные в серое, похожие на мебельные фургоны.
Во дворе у такой же машины возились механики.
Еще три находились в горах, при перевязочных пунктах.
– Эта батарея бывает под обстрелом? – спросил я у одного из механиков.
– Нет, signor tenente. [господин лейтенант (итал.)] Она защищена холмом.
– Как у вас дела?
– Ничего.
Вот эта машина никуда не годится, а остальные все в исправности. – Он прервал работу и улыбнулся. – Вы были в отпуску?
– Да.