Мне пора идти, милый, правда.
– Возвращайся сейчас же.
– Я вернусь, как только можно будет.
– До свидания.
– До свидания, хороший мой.
Она вышла.
Видит бог, я не хотел влюбляться в нее.
Я ни в кого не хотел влюбляться.
Но, видит бог, я влюбился и лежал на кровати в миланском госпитале, и всякие мысли кружились у меня в голове, и мне было удивительно хорошо, и наконец в комнату вошла мисс Гэйдж.
– Доктор приезжает, – сказала она. – Он звонил с Комо.
– Когда он будет здесь?
– Он приедет вечером.
Глава пятнадцатая
До вечера ничего не произошло.
Доктор был тихий, худенький человечек, которого война, казалось, выбила из колеи.
С деликатным и утонченным отвращением он извлек из моего бедра несколько мелких стальных осколков.
Он применил местную анестезию, или, как он говорил, «замораживание», от которого ткани одеревенели и боль не чувствовалась, пока зонд, скальпель или ланцет не проникали глубже замороженного слоя.
Можно было точно определить, где этот слой кончается, и вскоре деликатность доктора истощилась, и он сказал, что лучше прибегнуть к рентгену.
Зондирование ничего не дает, сказал он.
Рентгеновский кабинет был при Ospedale Maggiore, [главный госпиталь (итал.)] и доктор, который делал просвечивание, был шумный, ловкий и веселый.
Пациента поддерживали за плечи, так что он сам мог видеть на экране самые крупные из инородных тел.
Снимки должны были прислать потом.
Доктор попросил меня написать в его записной книжке мое имя, полк и что-нибудь на память.
Он объявил, что все инородное – безобразие, мерзость, гадость.
Австрийцы просто сукины дети.
Скольких я убил?
Я не убивал ни одного, но мне очень хотелось сказать ему приятное, и я сказал, что убил тьму австрийцев.
Со мной была мисс Гэйдж, и доктор обнял ее за талию и сказал, что она прекраснее Клеопатры.
Понятно ей?
Клеопатра – бывшая египетская царица.
Да, как бог свят, она прекраснее.
Санитарная машина отвезла нас обратно, в наш госпиталь, и через некоторое время, после многих перекладываний с носилок на носилки, я наконец очутился наверху, в своей постели.
После обеда прибыли снимки; доктор пообещал, что, как бог свят, они будут готовы после обеда, и сдержал обещание.
Кэтрин Баркли показала мне снимки.
Они были в красных конвертах, и она вынула их из конвертов, и мы вместе рассматривали их на свет.
– Это правая нога, – сказала она и вложила снимок опять в конверт. – А это левая.
– Положи их куда-нибудь, – сказал я, – а сама иди ко мне.
– Нельзя, – сказала она. – Я пришла только на минуточку, показать тебе снимки.
Она ушла, и я остался один.
День был жаркий, и мне очень надоело лежать в постели.
Я попросил швейцара пойти купить мне газеты, все газеты, какие только можно достать.
Пока я его дожидался, в комнату вошли три врача.
Я давно заметил, что врачи, которым не хватает опыта, склонны прибегать друг к другу за помощью и советом.
Врач, который не в состоянии как следует вырезать вам аппендикс, пошлет вас к другому, который не сумеет толком удалить вам гланды.
Эти три врача были тоже из таких.
– Вот наш молодой человек, – сказал госпитальный врач, тот, у которого были деликатные движения.
– Здравствуйте, – сказал высокий, худой врач с бородой.
Третий врач, державший в руках рентгеновские снимки в красных конвертах, ничего не сказал.
– Снимем повязки? – вопросительно произнес врач с бородой.
– Безусловно.