– Захочу.
– Не захочешь.
Тебе еще никогда не делали операции.
Ты не знаешь, какое у тебя будет самочувствие.
– Знаю. Очень хорошее.
– Тебя будет тошнить, и тебе не до меня будет.
– Ну, тогда иди ко мне сейчас.
– Нет, – сказала она. – Мне нужно вычертить кривую твоей температуры, милый, и приготовить тебя.
– Значит, ты меня не любишь, раз не хочешь прийти.
– Какой ты глупый! – она поцеловала меня. – Ну вот, кривая готова.
Температура все время нормальная.
У тебя такая чудесная температура.
– А ты вся чудесная.
– Нет, нет.
Вот у тебя температура чудесная.
Я страшно горжусь твоей температурой.
– Наверно, у всех наших детей будет замечательная температура.
– Боюсь, что у наших детей будет отвратительная температура.
– А что нужно сделать, чтобы приготовить меня для Валентини?
– Пустяки, только это не очень приятно.
– Мне жаль, что тебе приходится с этим возиться.
– А мне нисколько.
Я не хочу, чтобы кто-нибудь другой до тебя дотрагивался.
Я глупая.
Я взбешусь, если кто-нибудь до тебя дотронется.
– Даже Фергюсон?
– Особенно Фергюсон, и Гэйдж, и эта, как ее?
– Уокер?
– Вот-вот.
Слишком много здесь сестер.
Если не прибудут еще раненые, нас переведут отсюда.
Здесь теперь четыре сестры.
– Наверное, прибудут еще.
Четыре сестры не так уж много.
Госпиталь большой.
– Надеюсь, что прибудут.
Что мне делать, если меня захотят перевести отсюда?
А ведь так и будет, если не прибавится раненых.
– Я тогда тоже уеду.
– Не говори глупостей.
Ты еще не можешь никуда ехать.
Но ты поскорее поправляйся, милый, и тогда мы с тобой куда-нибудь поедем.
– А потом что?
– Может быть, война кончится.
Не вечно же будут воевать?
– Я поправлюсь, – сказал я. – Валентини меня вылечит.
– Еще бы, с такими-то усами!
Только знаешь, милый, когда тебе дадут эфир, думай о чем-нибудь другом – только не о нас с тобой.
А то ведь под наркозом многие болтают.
– О чем же мне думать?