– Жаль, меня там не было, а то бы я посмотрел, как в вас швыряли скамейками, – сказал Этторе. – Вы же не умеете петь по-итальянски.
– Он дурачок, – сказал Эдгар Саундерс. – Швырять скамейками – ничего умнее он не может придумать.
– Ничего умнее публика не может придумать, когда вы поете, – сказал Этторе. – А потом вы возвращаетесь в Америку и рассказываете о своих триумфах в «Ла Скала».
Да вас после первой же ноты выгнали бы из «Ла Скала».
– Я буду петь в «Ла Скала», – сказал Симмонс. – В октябре я буду петь в «Тоске».
– Придется пойти. Мак, – сказал Этторе вице-консулу. – Им может понадобиться защита.
– Может быть, американская армия подоспеет к ним на защиту, – сказал вице-консул. – Хотите еще стакан, Симмонс?
Саундерс, еще стаканчик?
– Давайте, – сказал Саундерс.
– Говорят, вы получаете серебряную медаль, – сказал мне Этторе. – А как вас представили – за какие заслуги?
– Не знаю.
Я еще вообще не знаю, получу ли.
– Получите.
Ах, черт, что будет с девушками в «Кова»!
Они вообразят, что вы один убили две сотни австрийцев или захватили целый окоп.
Уверяю вас, я за свои отличия честно поработал.
– Сколько их у вас, Этторе? – спросил вице-консул.
– У него все, какие только бывают, – сказал Симмонс. – Это же ради него ведется война.
– Я был представлен два раза к бронзовой медали и три раза к серебряной, – сказал Этторе. – Но получил только одну.
– А что случилось с остальными? – спросил Симмонс.
– Операция неудачно закончилась, – сказал Этторе. – Если операции заканчиваются неудачно, медалей не дают.
– Сколько раз вы были ранены, Этторе?
– Три раза тяжело.
У меня три нашивки за ранения.
Вот смотрите. – Он потянул кверху сукно рукава.
Нашивки были параллельные серебряные полоски на черном фоне, настроченные на рукав дюймов на восемь ниже плеча.
– У вас ведь тоже есть одна, – сказал мне Этторе. – Уверяю вас, это очень хорошо – иметь нашивки.
Я их предпочитаю медалям.
Уверяю вас, дружище, три такие штучки – это уже кое-что.
Чтоб получить хоть одну, нужно три месяца пролежать в госпитале.
– Куда вы были ранены, Этторе? – спросил вице-консул.
Этторе засучил рукав.
– Вот сюда. – Он показал длинный красный гладкий рубец. – Потом сюда, в ногу.
Я не могу показать, потому что это под обмоткой; и еще в ступню.
В ноге омертвел кусочек кости, и от него скверно пахнет.
Каждое утро я выбираю оттуда осколки, но запах не проходит.
– Чем это вас? – спросил Симмонс.
– Ручной гранатой.
Такая штука, вроде толкушки для картофеля.
Так и снесла кусок ноги с одной стороны.
Вам эти толкушки знакомы? – он обернулся ко мне.
– Конечно.
– Я видел, как этот мерзавец ее бросил, – сказал Этторе. – Меня сбило с ног, и я уже думал, что песенка спета, но от этих толкушек, в общем, мало проку.
Я застрелил мерзавца из винтовки.
Я всегда ношу винтовку, чтобы нельзя было узнать во мне офицера.
– Какой у него был вид? – спросил Симмонс.
– И всего только одна граната была у мерзавца, – сказал Этторе. – Не знаю, зачем он ее бросил.
Наверно, он давно ждал случая бросить гранату.
Никогда не видел настоящего боя, должно быть.
Я положил мерзавца на месте.