Это все глупости.
– Да, это все глупости.
– Это все глупости.
Это только глупости.
Я не боюсь дождя.
Я не боюсь дождя.
Ах, господи, господи, если б я могла не бояться!
Она плакала.
Я стал утешать ее, и она перестала плакать.
Но дождь все шел.
Глава двадцатая
Как-то раз после обеда мы отправились на скачки.
С нами были Фергюсон и Кроуэлл Роджерс, тот самый, что был ранен в глаза при разрыве дистанционной трубки.
Пока девушки одевались, мы с Роджерсом сидели на кровати в его комнате и просматривали в спортивном листке отчеты о последних скачках и имена предполагаемых победителей.
У Кроуэлла вся голова была забинтована, и он очень мало интересовался скачками, но постоянно читал спортивный листок и от нечего делать следил за всеми лошадьми.
Он говорил, что все лошади – страшная дрянь, но лучших тут нет.
Старый Мейерс любил его и давал ему советы.
Мейерс всегда выигрывал, но не любил давать советы, потому что это уменьшало выдачу.
На скачках было много жульничества.
Жокеи, которых выгнали со всех ипподромов мира, работали в Италии.
Советы Мейерса всегда были хороши, но я не любил спрашивать его, потому что иногда он не отвечал вовсе, а когда отвечал, видно было, что ему очень не хочется это делать, но по каким-то причинам он считал себя обязанным подсказывать нам, и Кроуэллу он подсказывал с меньшей неохотой, чем другим.
У Кроуэлла были повреждены глаза, один глаз был поврежден серьезно, и у Мейерса тоже что-то было неладно с глазами, и поэтому он любил Кроуэлла.
Мейерс никогда не говорил жене, на какую лошадь он ставит, и она то выигрывала, то проигрывала, чаще проигрывала, и все время болтала.
Вчетвером мы в открытом экипаже поехали в Сан-Сиро.
День был прекрасный, и мы ехали через парк, потом ехали вдоль трамвайных путей и наконец выехали за город, где дорога была очень пыльная.
По сторонам тянулись виллы за железными оградами, и большие запущенные сады, и канавы с проточной водой, и огороды с запыленной зеленью на грядках.
Вдали на равнине виднелись фермерские дома и обширные зеленые участки с каналами искусственного орошения, а на севере поднимались горы.
По дороге к ипподрому двигалось много экипажей, и контролер у ворот пропустил нас без билетов, потому что мы были в военной форме.
Мы вышли из экипажа, купили программу, пересекли круг и по гладкому плотному дерну дорожки пошли к паддоку.
Трибуны были деревянные и старые, а ниже трибун были кассы, и еще другой ряд касс был возле конюшен.
У забора толпились солдаты.
На паддоке было довольно много народу. Под деревьями, за большой трибуной, конюхи проводили лошадей.
Мы увидели знакомых и раздобыли для Фергюсон и Кэтрин стулья и стали смотреть на лошадей.
Они ходили по кругу, гуськом, опустив голову, на поводу у конюхов.
Одна лошадь была вороная с лиловатым отливом, и Кроуэлл клялся, что она крашеная.
Мы всмотрелись получше и решили, что, пожалуй, он прав.
Эту лошадь вывели только за минуту, перед тем как дали сигнал седлать.
Мы разыскали ее в программе по номеру у конюха на рукаве, и там значилось: вороной мерин, кличка Япалак.
Предстоял заезд для лошадей, ни разу не бравших приза больше тысячи ливров.
Кэтрин была твердо убеждена, что у лошади искусственно изменена масть.
Фергюсон сказала, что она не уверена.
Мне это дело тоже казалось подозрительным.
Мы все решили играть эту лошадь и поставили сто лир.
В расчетном листке было сказано, что выдача за нее будет тридцатипятикратная.
Кроуэлл пошел покупать билеты, а мы остались и смотрели, как жокеи сделали еще один круг под деревьями и потом выехали на дорожку и медленным галопом направились к повороту, на место старта.
Мы поднялись на трибуну, чтоб следить за скачкой.
В то время в Сан-Сиро не было резиновой ленточки, и стартер выровнял всех лошадей, – они казались совсем маленькими вдали на дорожке, – и затем, хлопнув своим длинным бичом, дал старт.
Они прошли мимо нас; вороная лошадь скакала впереди, и на повороте оставила всех других далеко за собой.
Я смотрел в бинокль, как они шли по задней дорожке, и видел, что жокей изо всех сил старается сдержать ее, но он не мог сдержать ее, и когда они вышли из-за поворота на переднюю дорожку, вороная шла на пятнадцать корпусов впереди остальных.
Пройдя столб, она сделала еще полкруга.