Я и так веселый.
А ты прелесть.
– Вовсе нет.
Но я все улажу, и мы будем вместе, а ты только выбери место, куда нам поехать.
Октябрь, наверно, будет чудесный.
Мы чудесно проведем это время, милый, а когда ты будешь на фронте, я буду писать тебе каждый день.
– А ты где будешь?
– Я еще не знаю.
Но непременно в самом замечательном месте.
Я обо всем позабочусь.
Мы притихли и перестали разговаривать.
Кэтрин сидела на постели, и я смотрел на нее, но мы не прикасались друг к другу.
Каждый из нас был сам по себе, как бывает, когда в комнату входит посторонний и все вдруг настораживаются.
Она протянула руку и положила ее на мою.
– Ты не сердишься, милый, скажи?
– Нет.
– И у тебя нет такого чувства, будто ты попал в ловушку?
– Немножко есть, пожалуй.
Но не из-за тебя.
– Я и не думаю, что из-за меня.
Не говори глупостей.
Я хочу сказать – вообще в ловушку.
– Физиология всегда ловушка.
Она вдруг далеко ушла от меня, хотя не шевельнулась и не отняла руки.
– Всегда – нехорошее слово.
– Прости.
– Да нет, ничего.
Но ты понимаешь, у меня никогда не было ребенка, и я никогда никого не любила.
И я старалась быть такой, как ты хотел, а ты вдруг говоришь «всегда».
– Ну давай я отрежу себе язык, – предложил я.
– Милый! – Она вернулась ко мне издалека. – Не обращай внимания. – Мы снова были вместе, и настороженность исчезла. – Ведь, правда же, мы с тобой – одно, и не стоит придираться к пустякам.
– И не нужно.
– А бывает.
Люди любят друг друга, и придираются к пустякам, и ссорятся, и потом вдруг сразу перестают быть – одно.
– Мы не будем ссориться.
– И не надо.
Потому что ведь мы с тобой только вдвоем против всех остальных в мире.
Если что-нибудь встанет между нами, мы пропали, они нас схватят.
– Им до нас не достать, – сказал я. – Потому что ты очень храбрая.
С храбрыми не бывает беды.
– Все равно, и храбрые умирают.
– Но только один раз.
– Так ли?
Кто это сказал?
– Трус умирает тысячу раз, а храбрый только один?
– Ну да.
Кто это сказал?
– Не знаю.
– Сам был трус, наверно, – сказала она. – Он хорошо разбирался в трусах, но в храбрых не смыслил ничего.
Храбрый, может быть, две тысячи раз умирает, если он умен.