– Нет, – сказал я.
Мы сели на скамью, и я посмотрел на нее.
– У вас красивые волосы, – сказал я.
– Вам нравятся?
– Очень.
– Я хотела отрезать их, когда он умер.
– Что вы.
– Мне хотелось что-нибудь для него сделать.
Я не придавала значения таким вещам; если б он хотел, он мог бы получить все.
Он мог бы получить все, что хотел, если б я только понимала.
Я бы вышла за него замуж или просто так.
Теперь я все это понимаю.
Но тогда он собирался на войну, а я ничего не понимала.
Я молчал.
– Я тогда вообще ничего не понимала.
Я думала, так для него будет хуже.
Я думала, может быть, он не в силах будет перенести это. А потом его убили, и теперь все кончено.
– Кто знает.
– Да, да, – сказала она. – Теперь все кончено.
Мы оглянулись на Ринальди, который разговаривал с другой сестрой.
– Как ее зовут?
– Фергюсон.
Эллен Фергюсон.
Ваш друг, кажется, врач?
– Да.
Он очень хороший врач.
– Как это приятно.
Так редко встречаешь хорошего врача в прифронтовой полосе.
Ведь это прифронтовая полоса, правда?
– Конечно.
– Дурацкий фронт, – сказала она. – Но здесь очень красиво.
Что, наступление будет?
– Да.
– Тогда у нас будет работа.
Сейчас никакой работы нет.
– Вы давно работаете сестрой?
– С конца пятнадцатого года.
Я пошла тогда же, когда и он.
Помню, я все носилась с глупой мыслью, что он попадет в тот госпиталь, где я работала.
Раненный сабельным ударом, с повязкой вокруг головы.
Или с простреленным плечом.
Что-нибудь романтическое.
– Здесь самый романтический фронт, – сказал я.
– Да, – сказала она. – Люди не представляют, что такое война во Франции.
Если б они представляли, это не могло бы продолжаться.
Он не был ранен сабельным ударом.
Его разорвало на куски.
Я молчал.
– Вы думаете, это будет продолжаться вечно?
– Нет.