– Было гораздо хуже.
Нога была как палка.
Ринальди попробовал еще.
Я следил за его руками.
У него были ловкие руки хирурга.
Я поглядел на его голову, на его волосы, блестящие и гладко расчесанные на пробор.
Он согнул ногу слишком сильно.
– Уф! – сказал я.
– Вам надо было еще полечиться механотерапией, – сказал Ринальди.
– Раньше было хуже.
– Знаю, бэби.
В таких вещах я смыслю больше вас. – Он поднялся и сел на кровать. – Сама операция сделана неплохо. – С моим коленом было покончено. – Теперь рассказывайте.
– Нечего рассказывать, – сказал я. – Жил тихо и мирно.
– Можно подумать, что вы семейный человек, – сказал он. – Что с вами?
– Ничего, – сказал я. – А вот что с вами?
– Эта война меня доконает, – сказал Ринальди. – Я совсем скис. – Он обхватил свое колено руками.
– Ого! – сказал я.
– В чем дело?
Что, у меня не может быть человеческих чувств?
– Нет.
Вы, видно, провели веселое лето.
Расскажите.
– Все лето и всю осень я оперировал.
Я работаю без отдыха.
Я один работаю за всех.
Самые трудные случаи оставляют мне.
Честное слово, бэби, я становлюсь отличным хирургом.
– Это звучит уже лучше.
– Я никогда не думаю.
Нет, честное слово, я не думаю, я просто оперирую.
– И правильно.
– Но сейчас, бэби, дело другое.
Сейчас оперировать не приходится, и на душе у меня омерзительно.
Это ужасная война, бэби.
Можете мне поверить.
Ну, а теперь развеселите меня немножко.
Вы привезли пластинки?
– Да.
Они лежали в моем рюкзаке, в коробке, завернутые в бумагу.
Я слишком устал, чтобы доставать их.
– А у вас разве хорошо на душе, бэби?
– Омерзительно.
– Эта война ужасна, – сказал Ринальди. – Ну, ладно.
Вот мы с вами напьемся, так станет веселее.
Развеем тоску по ветру.
И все будет хорошо.
– У меня была желтуха, – сказал я. – Мне нельзя напиваться.
– Ах, бэби, в каком виде вы ко мне вернулись: рассудительный, с больной печенью.
Нет, в самом деле, скверная штука война.
И зачем только мы в нее ввязались?