– Давайте все-таки выпьем.
Напиваться я не хочу, но выпить можно.
Ринальди подошел к умывальнику у другой стены и достал два стакана и бутылку коньяка.
– Это австрийский коньяк, – сказал он. – Семь звездочек.
Все, что удалось захватить на Сан-Габриеле.
– Вы там были?
– Нет.
Я нигде не был.
Я все время был здесь я оперировал.
Смотрите, бэби, это ваш старый стакан для полоскания зубов.
Я его все время берег, чтобы он мне напоминал о вас.
– Или о том, что нужно чистить зубы.
– Нет.
У меня свой есть.
Я его берег, чтобы он мне напоминал, как вы по утрам старались отчиститься от «Вилла-Росса», и ругались, и глотали аспирин, и проклинали девок.
Каждый раз, когда я смотрю на этот стакан, я вспоминаю, как вы старались вычистить свою совесть зубной щеткой. – Он подошел к постели. – Ну, поцелуйте меня и скажите, что вы уже перестали быть рассудительным.
– Не подумаю я вас целовать.
Вы обезьяна.
– Ну, ну. Я знаю, вы хороший англосаксонский пай-мальчик.
Я знаю.
Вас совесть заела, я знаю.
Я подожду, когда мой англосаксонский мальчик опять станет зубной щеткой счищать с себя публичный дом.
– Налейте коньяку в стакан.
Мы чокнулись и выпили.
Ринальди посмеивался надо мной.
– Вот подпою вас, выну вашу печень, вставлю вам хорошую итальянскую печенку и сделаю вас опять человеком.
Я протянул стакан, чтобы он налил мне еще коньяку.
Уже совсем стемнело.
Со стаканом в руке я пошел к окну и раскрыл его.
Дождя уже не было.
Стало холоднее, и в ветвях сгустился туман.
– Не выливайте коньяк в окно, – сказал Ринальди. – Если вы не можете выпить, дайте мне.
– Подите вы знаете куда, – сказал я.
Я рад был снова увидеть Ринальди.
Целых два года он занимался тем, что дразнил меня, и я всегда любил его.
Мы очень хорошо понимали друг друга.
– Вы женились? – спросил он, сидя на постели.
Я стоял у окна, прислонясь к стене.
– Нет еще.
– Вы влюблены?
– Да.
– В ту англичанку?
– Да.
– Бедный бэби!
Ну, а она вас тоже любит?
– Да.
– И доказала вам это на деле?
– Заткнитесь.
– Охотно.
Вы увидите, что я человек исключительной деликатности.