А что, она…
– Ринин! – сказал я. – Пожалуйста, заткнитесь.
Если вы хотите, чтоб мы были друзьями, заткнитесь.
– Мне нечего хотеть, чтоб мы были друзьями, бэби.
Мы и так друзья.
– Вот и заткнитесь.
– Слушаюсь.
Я подошел к кровати и сел рядом с Ринальди.
Он держал стакан и смотрел в пол.
– Теперь понимаете, Ринин?
– Да, да, конечно.
Всю свою жизнь я натыкаюсь на священные чувства.
За вами я таких до сих пор не знал.
Но, конечно, и у вас они должны быть. – Он смотрел в пол.
– А разве у вас нет? – Нет.
– Никаких?
– Никаких.
– Вы позволили бы мне говорить что угодно о вашей матери, о вашей сестре?
– И даже о {вашей} сестре, – живо сказал Ринальди.
Мы оба засмеялись.
– Каков сверхчеловек! – сказал я.
– Может быть, я ревную, – сказал Ринальди.
– Нет, не может быть.
– Не в этом смысле.
Я хотел сказать другое.
Есть у вас женатые друзья?
– Есть, – сказал я.
– А у меня нет, – сказал Ринальди. – Таких, которые были бы счастливы со своими женами, нет.
– Почему?
– Они меня не любят.
– Почему?
– Я змей.
Я змей познания.
– Вы все перепутали.
Это древо было познания.
– Нет, змей. – Он немного развеселился.
– Вас портят глубокомысленные рассуждения, – сказал я.
– Я люблю вас, бэби, – сказал он. – Вы меня одергиваете, когда я становлюсь великим итальянским мыслителем.
Но я знаю многое, чего не могу объяснить.
Я больше знаю, чем вы.
– Да.
Это верно.
– Но вам будет легче прожить.
Хоть и с угрызениями совести, а легче.
– Не думаю.
– Да, да.
Это так.
Мне уже и теперь только тогда хорошо, когда я работаю. – Он снова стал смотреть в пол.
– Это у вас пройдет.
– Нет.