– Серьезно.
Ах, можно ли понять женщин, молодых девушек, словом, женское сердце!
Если женщина не из робких, то уж ее храбрость не имеет предела!
Рассудок не играет у женщин никакой роли… Что я слышу? Девочка советует мне принять участие в путешествии!
Ее ничуть не пугает столь романтическое приключение.
Она побуждает меня ехать с дядюшкой, хотя и любит меня…
Я был смущен и, откровенно говоря, пристыжен.
– Гретхен, – продолжал я, – посмотрим, будешь ли ты и завтра говорить то же самое.
– Завтра, милый Аксель, я скажу то же, что и сегодня.
Держась за руки, в глубоком молчании, мы продолжали свой путь.
События дня привели меня в уныние.
«Впрочем, – думал я, – до июльских календ еще далеко, и до тех пор еще может случиться многое, что излечит дядюшку от его безумного желания предпринять путешествие в недра Земли».
Было уже совсем поздно, когда мы добрались до дома на Королевской улице.
Я полагал, что в доме уже полная тишина, дядюшка, как обычно, в постели, а Марта занята уборкой в столовой.
Но я не принял во внимание нетерпеливый характер профессора.
Он суетился, окруженный целой толпой носильщиков, которые сваливали в коридоре всевозможные свертки и тюки; по всему дому раздавались его хозяйские окрики, старая служанка совсем потеряла голову.
– Ну, иди же, Аксель. Да поскорее, несчастный! – вскричал дядя, уже издали завидев меня. – Ведь твой чемодан еще не уложен, бумаги мои еще не приведены в порядок, ключ от моего саквояжа никак не найти и недостает моих гамаш…
От изумления я замер на месте.
Голос отказывался мне служить.
Я с трудом мог произнести несколько слов:
– Итак, мы уезжаем?
– Да, несчастный, а ты разгуливаешь, вместо того чтобы помогать!
– Мы уезжаем? – переспросил я слабым голосом.
– Да, послезавтра, на рассвете.
Я не мог больше слушать и убежал в свою комнатку.
Сомнений не было.
Дядюшка вместо послеобеденного отдыха бегал по городу, закупая все необходимое для путешествия.
Аллея перед домом была завалена веревочными лестницами, факелами, дорожными фляжками, кирками, мотыгами, палками с железными наконечниками, заступами, – чтобы тащить все это, требовалось по меньшей мере человек десять.
Я провел ужасную ночь.
На следующий день, рано утром, меня кто-то назвал по имени.
Я решил не открывать двери.
Но как было устоять против столь нежного голоса, звавшего меня:
«Милый Аксель!»
Я вышел из комнаты, думая, что мой расстроенный вид, бледное лицо, покрасневшие глаза произведут впечатление на Гретхен и она изменит свое отношение к поездке.
– Ну, дорогой Аксель, – сказала она, – я вижу, ты чувствуешь себя лучше и за ночь успокоился.
– Успокоился! – вскричал я.
Я подбежал к зеркалу.
Ну, да! У меня был вовсе не такой скверный вид, как я предполагал.
Трудно даже поверить!
– Аксель, – сказала мне Гретхен, – я долго беседовала с опекуном.
Это смелый ученый, отважный человек, и ты не должен забывать, что его кровь течет в твоих жилах.
Он рассказал мне о своих планах, о своих чаяниях, как и почему он надеется достигнуть своей цели.
Я не сомневаюсь, что он ее достигнет.
Ах, милый Аксель, как это прекрасно – так отдаваться науке!
Какая слава ожидает профессора Лиденброка и его спутника!
По возвращении ты станешь человеком, равным ему, получишь свободу говорить, действовать, словом – свободу…
Девушка, вся вспыхнув, не окончила фразы.
Ее слова меня снова ободрили; однако я все еще не хотел верить в наш отъезд.
Я увлек Гретхен в кабинет профессора.
– Дядюшка, – сказал я, – так значит решено, что мы уезжаем?