Тогда стали действовать естественные химические силы.
Растительные залежи на дне морей превратились сначала в торф.
Затем, под влиянием газов и брожения, происходила полная минерализация органической массы.
Таким путем образовались огромные пласты каменного угля, которые все же должны истощиться в течение трех столетий из-за чрезмерного потребления, если только промышленность не примет необходимых мер.
Так думал я, обозревая угольные богатства, собранные в этом участке земных недр.
Богатства эти, конечно, никогда не будут разработаны. Разработка этих подземных копей требовала бы слишком больших усилий. Да и какая в том надобность, если уголь еще можно добывать в стольких странах у самой поверхности земного шара?
Стало быть, эти нетронутые пласты останутся в таком же состоянии, покуда не пробьет последний час существования Земли.
А мы все шли и шли. Весь уйдя в геологические наблюдения, я не замечал времени.
Температура явно стояла на той же шкале, что и во время нашего пути среди пластов лавы и сланцев.
Только мой нос ощущал сильный запах углеводорода.
Я тотчас же понял, что в этой галерее скопилось значительное количество опасного, так называемого, рудничного газа, столь часто являвшегося причиной ужасных катастроф.
К счастью, у нас был остроумный прибор Румкорфа.
Имей мы неосторожность осматривать эту галерею с факелом в руке, страшный взрыв положил бы конец нашему существованию.
Наше путешествие по угольной копи длилось вплоть до вечера.
Дядюшка едва сдерживал свое нетерпение, – он никак не мог примириться с горизонтальным направлением нашего пути.
Мрак, столь глубокий, что за двадцать шагов ничего не было видно, мешал определить длину галереи, и мне начинало казаться, что она бесконечна, как вдруг, в шесть часов, мы очутились перед стеной.
Не было выхода ни направо, ни налево, ни вверх, ни вниз. Мы попали в тупик.
– Ну, тем лучше! – воскликнул дядюшка. – Я знаю теперь по крайней мере, что следует делать.
Мы сбились с маршрута Сакнуссема, и нам остается только вернуться назад.
Отдохнем ночь, и не пройдет трех дней, как мы снова будем у того места, где галерея разветвляется надвое.
– Да, – сказал я, – если у нас хватит сил!
– А отчего же нет?
– Оттого, что завтра у нас не останется и капли воды.
– И ни капли мужества? – сказал профессор, строго взглянув на меня.
Я не осмелился возражать.
21
На следующий день, на рассвете, мы пошли обратно.
Необходимо было спешить.
Мы находились в пяти днях пути от перекрестка.
Я не буду распространяться о трудностях нашего возвращения.
Дядюшка выносил все тяготы, внутренне негодуя, как человек, вынужденный покориться необходимости; Ганс относился ко всему с покорностью, свойственной его невозмутимому характеру.
Что же касается меня, сознаюсь, я предавался сетованиям и отчаянию, теряя бодрость перед лицом такой неудачи.
Как уже упомянуто, вода у нас совершенно вышла к исходу первого дня пути.
Нам приходилось для утоления жажды довольствоваться можжевеловой водкой; но этот адский напиток обжигал горло, и даже один его вид вызывал во мне отвращение.
Воздух казался мне удушливым.
Я выбивался из сил.
Порою я готов был лишиться чувств.
Тогда делали привал. Дядюшка с исландцем старались ободрить меня.
Но я заметил, что сам дядюшка изнемогал от мучительной жажды и усталости.
Наконец, во вторник, 8 июля, ползком, на четвереньках, мы добрались, полумертвые, до скрещения двух галерей.
Там я замертво свалился на землю.
Было десять часов утра.
Ганс и дядюшка напрасно пытались заставить меня съесть немного сухарей.
С моих распухших губ срывались протяжные стоны. Я впал в глубокое забытье.
Через несколько минут дядюшка подошел ко мне и, приподняв меня на руках, прошептал с искренней жалостью в голосе: – Бедный мальчик!
Слова эти тронули меня, ведь суровый профессор не баловал меня нежностями.
Я схватил его дрожащие руки.
Он не отдернул их и посмотрел на меня.
На его глазах были слезы.
Затем он взял фляжку, висевшую у него сбоку, и, к моему великому удивлению, поднес ее к моим губам.