К шести часам этот каскад огней стал заметно угасать и вскоре совсем потух, покров стен принял явно кристаллическую структуру и более темную окраску; слюда, соединяясь более тесно с полевым шпатом и кварцем, образовала самую твердую из всех каменных пород, которая служит надежной опорой четырем вышележащим формациям земной коры.
Мы были замурованы в огромном гранитном склепе.
Восемь часов вечера.
Воды все еще нет.
Мои страдания ужасны.
Дядюшка по-прежнему идет вперед.
Он не желает остановиться.
Он прислушивается, ожидая уловить журчание какого-нибудь источника.
Напрасно!
А между тем мои ноги отказывались мне служить.
Я крепился, чтобы не заставить дядюшку сделать привал. Остановка привела бы его в отчаяние, ведь день приходил к концу, последний день, принадлежавший ему!
Наконец, силы меня покинули. Я упал на землю, крикнув:
– Помогите! Умираю!
Дядюшка тотчас же очутился около меня.
Он всматривался в мое лицо, скрестив руки; потом с его уст чуть слышно сорвалось:
– Все идет прахом!
Неописуемо было его гневное движение; вот все, что я успел увидеть; мои глаза сомкнулись.
Когда я их снова открыл, я увидел, что мои спутники лежат, завернувшись в одеяла.
Неужели они спят?
Что касается меня, я уже не мог заснуть.
Я слишком страдал, особенно при мысли, что выхода нет!
Последние слова дядюшки звучали в моих ушах. Действительно: «Все идет прахом!», потому что при моей слабости нечего было и думать подняться на поверхность Земли.
Мы находились на глубине, равной полутора милям!
Мне казалось, что вся эта масса лежит на моих плечах.
Я чувствовал себя раздавленным ее тяжестью и тщетно пытался встать.
Так прошло несколько часов.
Глубокая тишина царила вокруг нас. Безмолвие могилы.
Ни один звук не проникал через эти стены, толщиною по крайней мере в пять миль.
И вдруг мне почудилось сквозь дремоту, что я слышу какой-то шорох.
В туннеле было темно. Когда я всмотрелся, мне показалось, что исландец уходит, держа лампу в руках.
Почему он уходит?
Неужели Ганс покидает нас?
Дядюшка спал.
Я хотел крикнуть. Звук не слетал с моих пересохших губ.
Мрак стал полным, не слышно было ни малейшего шороха.
«Ганс уходит!
Ганс!
Ганс!»
Я пытался крикнуть.
Но потерял голос.
Когда первый припадок ужаса прошел, я устыдился: как мог я подозревать этого столь честного человека!
Быть не может, чтобы он хотел бежать. Ведь он спускался вглубь галереи, а не поднимался наверх.
Будь у него дурной умысел, он пошел бы не вниз, а наверх.
Подумав, я несколько успокоился, и у меня блеснула догадка.
Ганс, этот уравновешенный человек, конечно, имел основания покинуть свое ложе.
Не пошел ли он на поиски источника?
Не услыхал ли он в тишине ночи журчанье, которое ускользнуло от моего слуха?
23
Целый час мое возбужденное воображение было занято поисками причин, которые могли поднять на ноги нашего невозмутимого охотника.
Самые нелепые мысли мелькали у меня в голове.