– Право, дядюшка, у вас на все есть ответ!
Я не смел больше забегать вперед; я рисковал натолкнуться еще на какую-нибудь преграду, которая вывела бы из себя профессора.
Однако было ясно, что под давлением, которое могло подняться до нескольких тысяч атмосфер, воздух перешел бы, наконец, в твердое состояние, а тогда, допуская даже, что наши тела и выдержали бы такое давление, все же пришлось бы остановиться.
Но я не привел этого довода.
Дядюшка снова стал бы козырять своим вечным Сакнуссемом, – пример отнюдь не убедительный, так как, даже признавая факт путешествия ученого исландца, можно было бы привести очень простое возражение. В шестнадцатом веке ни барометр, ни манометр не были еще изобретены, – как же мог Сакнуссем установить, что он дошел до центра земного шара.
Но я оставил это возражение при себе и выжидал событий.
Остальная часть дня прошла в вычислениях и разговорах.
Я соглашался во всем с профессором Лиденброком и завидовал полному безучастию Ганса, который, не разбирая причин и следствий, слепо шел туда, куда его вели обстоятельства.
26
Сознаюсь откровенно, до сих пор все шло хорошо, и я не имел права жаловаться.
Если «в среднем» трудности не станут увеличиваться, то ничто не помещает нам достичь нашей цели.
А тогда – какая слава!
Я дошел до того, что рассуждал вроде Лиденброка. Удивительно!
Неужели в этом сказывалось влияние необычайной среды, в которой я жил?
Может быть.
В продолжение нескольких дней более крутая дорога, иногда даже ужасающе отвесная, завела нас глубоко в недра Земли.
В иные дни мы проходили от одного до двух лье.
Спуск был опасен, но ловкость и удивительное хладнокровие Ганса приходили нам на помощь.
Этот исландец, никогда не терявший присутствия духа, оберегал нас с неизменной преданностью, и благодаря ему мы преодолели много трудностей, а это нам одним было бы не под силу.
Кстати, его молчаливость возрастала изо дня в день. Мне даже казалось, что он стал дичиться нас.
Внешняя обстановка безусловно воздействует на мозг.
Человек, который замыкается между четырех стен, утрачивает в конце концов способность владеть мыслью и словом.
От долгого пребывания в одиночном заключении человек тупеет или становится сумасшедшим, не упражняя своих мыслительных способностей!
Прошло две недели после нашего последнего разговора, и за это время не произошло никаких событий, сколько-нибудь примечательных.
Я припоминаю, и не без основания, лишь один значительный случай. Он слишком дорого мне обошелся, чтобы я мог забыть хотя бы малейшую его подробность.
Седьмого августа мы постепенно достигли глубины в тридцать лье, иначе говоря, над нашей головой нависла земная кора в тридцать лье толщи, со скалами, океаном, материками и городами.
Мы были в это время, должно быть, на расстоянии двухсот лье от Исландии.
Теперь наклон туннеля едва чувствовался.
Я шел впереди, дядюшка нес один из аппаратов Румкорфа, я другой.
Я изучал гранитные стены и вдруг, оглянувшись, заметил, что остался один.
«Пустяки, – подумал я, – или я слишком быстро шел, или же Ганс и дядя остановились.
Нужно их отыскать.
К счастью, подъем не крутой».
И я вернулся обратно.
Я шел четверть часа.
Я оглядывался. Ни души!
Я стал кричать.
Никакого ответа! Голос мой терялся, сливаясь с многоголосым эхом.
Беспокойство стало овладевать мною.
Я дрожал с ног до головы.
«Спокойствие прежде всего! – сказал я громко. – Я непременно найду моих спутников.
Дорога только одна!
Я шел впереди, вернусь обратно».
Целых полчаса я шел в обратном направлении.
Я прислушивался, не позовут ли меня. При такой плотной атмосфере я мог уже издали услышать голоса.
Мертвая тишина царила в бесконечной галерее.
Я остановился.
Мне не верилось, что я нахожусь в полном одиночестве.
Мне хотелось думать, что я заблудился, а не потерялся.
А если я заблудился, то мы снова найдем друг друга!