В моей памяти воскресли воспоминания детских лет, воспоминания о моей матери, которую я потерял в самые ранние годы своей жизни. Я стал молиться, хотя и не мог претендовать на то, чтобы бог, к которому я так поздно обратился, услышал мою горячую мольбу.
Воззвав к небу, я несколько успокоился и сосредоточил все свои душевные силы на том, чтобы еще раз обдумать мое трагическое положение.
Съестных припасов у меня оставалось еще на три дня, и фляжка еще была полна.
А там конец.
Но куда идти, вверх или вниз?
Вверх, все вверх!
Так я доберусь до того места, где отклонился от источника, до злополучного разветвления.
Теперь, раз ручей будет моим путеводителем, я могу, поднимаясь все время вверх, достичь вершины Снайфедльс.
Как же раньше я не подумал об этом?
Ведь тут, очевидно, и крылась надежда на спасение.
Итак, прежде всего нужно было найти ручей Ганса.
Я встал и, опираясь на палку, пошел вверх по галерее.
Подъем был довольно крутой.
Я шел, полный надежды, без колебаний, как человек, у которого нет выбора.
Я шел уже полчаса и не встретил никаких препятствий.
Я старался узнать дорогу по расположению туннеля, по выступам некоторых скал, по особенностям поворотов.
Но мне не бросилось в глаза ни одного характерного признака, и я вскоре понял, что эта галерея не может довести меня до разветвления.
Она не имела выхода.
Я наскочил на непроницаемую стену и упал на гранитный покров галереи.
Я не в состоянии изобразить того ужаса, того отчаяния, которые охватили меня.
Я был уничтожен.
Моя последняя надежда разбилась об эту гранитную стену.
Заблудившись в лабиринте, извилистые ходы которого пересекались во всех направлениях, я видел, что все попытки вырваться отсюда останутся безуспешными.
Предстояло умереть самой жалкой смертью!
И, удивительная вещь, я сразу же представил себе, какие возникнут научные споры, если когда-нибудь найдут мой окаменелый труп на глубине тридцати лье под поверхностью Земли!
Я хотел услышать свой голос, но лишь хриплые звуки срывались с моих пересохших губ.
Я задыхался.
В довершение меня постигла новая беда!
Моя лампа испортилась при падении.
Я не был в состоянии исправить ее. Свет тускнел и грозил погаснуть!
Я видел, как электрический ток становился все слабее в спирали аппарата.
Вереницы зыбких теней замелькали на темных стенах.
Я не решался закрыть глаза, боясь потерять малейший атом угасающего света!
Каждое мгновение мне казалось, что лампа гаснет и «вечная ночь» уже охватывает меня.
Вот и последняя вспышка света.
Я следил, как свет меркнет, ловил его угасание, сосредоточивал на нем всю силу зрения, как на последнем доступном мне ощущении, и вдруг погрузился в непроглядный мрак.
Я дико крикнул!
Там, на Земле, даже во тьме ночи, свет никогда не теряет вполне своих прав!
Он рассеян, он слаб, но сетчатая оболочка глаза все же ощущает его!
А здесь – ничего! Глубокий мрак обращал меня в слепого в полном смысле этого слова!
Тут я вовсе потерял голову.
Я поднялся, вытянув руки, мучительно пытаясь нащупать путь.
Я пустился бежать наугад по этому запутанному лабиринту, как пещерный житель, призывая, крича, рыдая, ударяясь о выступы скал, падая и вставая, окровавленный, слизывая капли крови, стекавшие с моего лица, и все ожидая, что натолкнусь на какую-нибудь стену, о которую можно разбить голову!
Куда увлекало меня мое безумие? Я сам этого не знал!
Через несколько часов, совершенно выбившись из сил, я упал замертво около гранитной стены и потерял сознание!
28
Когда я пришел в себя, мое лицо было мокро от слез.
Сколько времени находился я в таком состоянии, не могу сказать.
Я потерял всякое представление о времени.
То было полное одиночество, полная беспомощность.