Я восхищался, размышлял, смотрел с изумлением, не чуждым некоторого страха.
Неожиданность этого зрелища оживила краски на моем лице; изумление – лучшее лекарство, и я выздоравливал с помощью этого нового терапевтического средства; помимо того, живительная сила плотного воздуха бодрила меня, обильно снабжая мои легкие кислородом.
Нетрудно понять, что после сорока семи дней заключения в тесной галерее дышать влажным воздухом, насыщенным солеными испарениями, было бесконечным наслаждением.
Я нисколько не раскаивался, что вышел из мрачного грота.
Дядюшка, наглядевшийся уже на все эти чудеса, не удивлялся больше ничему.
– Чувствуешь ли ты себя в силах немного прогуляться? – спросил он меня.
– Ну, конечно! – ответил я. – Что может быть приятнее!
– Ну, так обопрись на мою руку, Аксель, и пройдемся вдоль берега.
Я охотно принял дядюшкино предложение, и мы стали бродить по берегам этого новоявленного океана.
Слева крутые скалы, громоздившиеся одна на другую, образовали титаническую цитадель, производившую необычайное впечатление.
По склонам утесов низвергались с шумом бесчисленные водопады, легкие клубы водяных паров, вырывавшиеся из расщелин в скалах, указывали на наличие горячих источников, а ручьи с тихим журчанием вливались в общий бассейн.
Среди ручейков я сразу же признал нашего верного спутника, ручей Ганса, который медленно струился в море, как будто так повелось с самого создания мира.
– Вот мы и теряем своего путеводителя! – сказал я со вздохом.
– Э! – ответил профессор. – Тот или другой, не все ли равно?
«Какая неблагодарность!» – подумал я.
Но в эту минуту неожиданное зрелище привлекло мое внимание.
На расстоянии ста шагов от нас, за выступом мыса, виднелся мощный, густой лес.
Деревья в нем были средней вышины, зонтикообразной формы, с ясно очерченными геометрическими линиями.
Движение воздуха словно не касалось их листвы, ибо, несмотря на легкий ветерок, они стояли не шелохнувшись, точно роща окаменелых кедров.
Я ускорил шаг.
Я не мог определить род этих необыкновенных деревьев.
Не принадлежали ли они к одному из двух тысяч видов растений, уже известных в науке, или же нужно было отвести им особое место среды флоры болот?
Нет! Когда мы подошли поближе, мое недоумение оказалось не меньшим, чем первоначальное удивление.
В самом деле, перед нами были произведения земли, но созданные по гигантскому образцу. Дядюшка сейчас же подыскал им название.
– Да это просто грибной лес! – сказал он.
И он не ошибался.
Лижете судить, как пышно развиваются эти съедобные растения в теплом и сыром месте.
Я знал, что, согласно Бульяру, «lycoperdan giganteum»[19 - Вид гигантского гриба (лат.).] достигает восьми или девяти футов в окружности; но тут были белые грибы вышиной от тридцати до сорока футов, с шляпками соответствующего диаметра!
Они росли здесь тысячами.
Ни один луч света не проникал в их густую тень, и полный мрак царил под их куполами, прижавшимися тесно один к другому, подобно круглым крышам африканского города.
Мне хотелось, однако, проникнуть в их чащу. Мертвенным холодом веяло от их мясистых сводов.
Полчаса бродили мы в этой сырой мгле и с истинным удовольствием вернулись к берегу.
Но растительность этой подземной области не ограничивалась одними грибами.
Дальше виднелись целые леса других деревьев с бесцветной листвою.
Их легко было узнать: то были низшие виды земной растительности, достигшие необычайных размеров: ликоподии вышиною в сто футов, гигантские сигиллярии, папоротники вышиною с северную ель, лепидодендроны с цилиндрическими раздвоенными стволами, заканчивавшиеся длинными листьями, усеянными жесткими волосками.
– Удивительно, великолепно, бесподобно! – восклицал дядюшка. – Вот вся флора вторичной эпохи мира, эпохи переходной!
Вот ползучие растения наших садов, бывшие деревьями в первые эры существования Земли!
Гляди, Аксель, восхищайся.
Да это истинный праздник для ботаника!
– Вы правы, дядюшка.
Провидению, невидимому, было угодно сохранить в этой огромной теплице допотопные растения, восстановленные так удачно воображением ученых.
– Ты сказал правильно, мой мальчик, – это теплица! Но было бы еще правильнее прибавить и зверинец вдобавок!
– Зверинец?
– Ну, конечно!
Взгляни на эту пыль, что поднимается под нашими ногами, на эти кости, разбросанные по земле.
– Кости? – воскликнул я.
– Да, кости допотопных животных!
Я бросился к этим вековым останкам, состоявшим из неразрушимого минерального вещества, и, не колеблясь, установил происхождение этих гигантских костей, походивших на высохшие стволы деревьев.
– Вот нижняя челюсть мастодонта, – сказал я, – вот коренные зубы динотериума; вот эта бедренная кость могла принадлежать только самому крупному животному, мегатериуму.
Да, это настоящий зверинец! Кости эти попали сюда не в результате стихийного бедствия.