Я опускаю в кипящую воду термометр, и он показывает сто шестьдесят три градуса. Значит, вода выходит из раскаленного очага. Это решительно противоречит теориям профессора Лиденброка.
Я не могу не отметить этого факта.
– Ну, и что ж? – возражает он. – Что в этом такого, что говорило бы против моей теории?
– Ничего, – отвечаю я сухо, видя, что имею дело с неисправимым упрямцем.
Все же должен признаться, что нам до сих пор удивительно везло и что, по неизвестной мне причине, наше путешествие совершается при благоприятных условиях температуры; но мне кажется очевидным, даже несомненным, что мы рано или поздно окажемся в таких местах, где центральный жар достигнет наивысшей степени и выйдет за пределы всех термометрических измерений.
– Поживем, увидим! – говорит профессор.
И, назвав вулканический островок именем своего племянника, он дает знак к отплытию.
Я еще несколько минут наблюдаю за гейзером.
Я замечаю, что его струя бьет вверх неравномерно, что иногда сила ее уменьшается, потом снова возрастает; я приписываю это явление неравномерному давлению паров, скопившихся в его хранилище.
Наконец, мы отплываем, обходя чрезвычайно крутые южные скалы.
Ганс во время остановки привел плот в порядок.
Перед отплытием я произвожу несколько наблюдений, чтобы определить пройденное расстояние, и записываю результаты в свой журнал.
Мы прошли со времени нашего отплытия из бухты Гретхен двести семьдесят лье и находимся в шестистах двадцати лье от Исландии, под Англией.
35
Пятница, 21 августа. На другой день великолепный гейзер исчез из виду.
Свежий ветер уносит наш плот от острова Акселя.
Рев воды мало-помалу затих.
Погода, если позволено так выразиться, скоро переменится.
Атмосфера насыщается парами, которые вбирают в себя электричество, порождаемое испарением соленой воды; тучи все ниже нависают над морем и принимают однообразную оливковую окраску; электрические лучи едва пробиваются сквозь густую завесу, опущенную над сценой, где должна разыграться бурная драма.
Я переживаю совершенно особое состояние, свойственное всякому живому существу на земле перед стихийным бедствием.
Слоисто-кучевые облака на южной стороне горизонта являют собой грозное зрелище: в них есть нечто неумолимое, как это наблюдается перед грозой.
Воздух удушливый, море спокойное.
Облака скопляются в плотные, тяжелые хлопья, расположенные в живописном беспорядке; постепенно эти хлопья взбухают, количество их уменьшается, но зато увеличивается их объем, и плотность их такова, что они не могут отделиться от горизонта; но усиливающийся ветер гонит облака вверх, и они понемногу сливаются воедино, темнеют и скоро образуют один грозный слой; порою клуб пара, еще пронизанный лучом света, врывается в этот сероватый покров и вскоре исчезает в его пустой массе.
Атмосфера, очевидно, насыщена электричеством: я весь пропитан им; волосы мои становятся дыбом, словно при приближении к электрической машине.
Мне кажется, что если бы мои спутники дотронулись до меня в эту минуту, они получили бы сильный удар.
В десять часов утра признаки бури становятся еще ощутимее.
Мне не хочется еще верить угрозам неба, и все же я не могу не сказать:
– Готовится буря!
Профессор не отвечает.
Он в убийственном настроении, в которое его приводит эта безбрежная водная пустыня.
Он только пожимает плечами.
– Будет гроза, – говорю я, указывая на горизонт. – Тучи нависают над морем, словно собираются раздавить его!
Полнейшая тишина.
Даже ветер стих. Природа как бы замерла, ни дуновения… Поднятый парус висит складками на мачте, и на ее конце я замечаю уже блуждающий огонек «св.Эльма».
Плот застыл на мертвой морской зыби.
Но раз мы не плывем, к чему же парус, ведь это может погубить нас при первом же порыве ветра?
– Спустить парус, – говорю я, – убрать мачту!
Так будет благоразумнее!
– Нет, черт возьми! – кричит дядюшка. – Ни за что!
Пусть подхватит нас ветер! Пусть мчит нас буря!
Должен же я, наконец, увидеть прибрежные скалы, хотя бы наш плот разбился о них в щепки!
Не успел еще дядюшка окончить свою тираду, как южная часть горизонта изменила свой вид.
Грозовые тучи разражаются ливнем; воздух бурно врывается в пустое пространство, образовавшееся от сгущения паров, заполняет его и порождает ураган.
Буря исходит из самых недр пещеры.
Темнеет. Мне с трудом удается сделать еще несколько отрывочных заметок.
Плот бросает то вверх, то вниз.
Ветер сбивает с ног дядюшку. Я подползаю к нему.
Он держится за кусок каната и, невидимому, с удовольствием наблюдает игру разбушевавшихся стихий.
Ганс не шевельнется.
Длинные волосы, развеваемые ветром, окутывают его каменное лицо и придают ему тем более оригинальный вид, что на концах волос загораются искры.