– На острове Акселя, мой мальчик.
Не отказывайся от чести дать свое имя первому острову, открытому в недрах земного шара.
– Пусть будет так!
До острова Акселя мы сделали по морю приблизительно двести семьдесят лье и находились на расстоянии шестисот с лишним лье от Исландии.
– Пожалуй! Исходя из этого и считая четыре дня бури, во время которой скорость нашего движения не могла быть менее восьмидесяти лье в сутки…
– Значит, это составит еще триста лье.
– Да, а ширина моря Лиденброка от одного берега до другого достигает, стало быть, шестисот лье, что ты скажешь, Аксель?
Ведь оно может, пожалуй, поспорить по своей величине со Средиземным морем?
– Да, в особенности если мы переплыли его в ширину! – Это вполне возможно!
– И вот что интересно, – прибавил я, – если наши расчеты верны, то над нашими головами лежит теперь это самое Средиземное море. – В самом деле? – В самом деле! Ведь мы находимся в девятистах лье от Рейкьявика!
– Недурное путешествие, мой мальчик!
Но утверждать, что мы находимся теперь под Средиземным морем, а не под Турцией или Атлантическим океаном, можно только в том случае, если мы не уклонились от взятого раньше направления.
– Но ведь ветер, кажется, не менялся, и я думаю поэтому, что этот берег лежит к юго-востоку от бухты Гретхен.
– Хорошо, в этом легко убедиться, взглянув на компас.
Посмотрим, что он указывает!
Профессор направился к скале, на которой Ганс разложил приборы.
Он был весел, шутлив, потирал руки! Он совсем помолодел!
Я последовал за ним, любопытствуя поскорее узнать, не ошибся ли я в своем предположении.
Когда мы дошли до скалы, дядюшка взял компас, положил его горизонтально и взглянул на магнитную стрелку, которая, качнувшись, остановилась неподвижно.
Дядюшка поглядел, потом протер глаза и снова поглядел.
Наконец, он с изумлением повернулся ко мне.
– Что случилось? – спросил я.
Он предложил мне посмотреть на прибор.
У меня вырвался крик удивления.
Стрелка показывала север там, где мы предполагали юг!
Она поворачивалась в сторону берега, вместо того чтобы указывать в открытое море!
Я встряхнул компас, осмотрел его; прибор был в полной исправности.
Но в какое бы положение мы ни приводили стрелку, она упорно указывала непредвиденное нами направление.
Таким образом, не оставалось никакого сомнения, что во время бури ветер незаметно для нас переменился и пригнал плот обратно к тому самому берегу, который дядюшка считал оставленным далеко позади.
37
Я не в состоянии описать, те чувства, которые последовательно овладели профессором Лиденброком: его изумление, сомнение и, наконец, гнев.
Никогда я не видал человека, сперва столь обескураженного, потом столь раздраженного.
Утомительность переезда, перенесенные опасности – все приходилось испытать снова!
Мы вернулись назад, вместо того чтобы подвинуться вперед!
Но дядя скоро овладел собою.
– Ах, какую шутку сыграла со мною судьба! – вскричал он. – Стихии вступают в заговор против меня!
Воздух, огонь и вода соединенными усилиями мешают моему путешествию!
Хорошо же! Пусть изведают, на что способна моя сила воли.
Я не покорюсь, не отступлю ни на шаг, и мы увидим, кто победит – человек или природа!
Стоя на скале, раздраженный и грозный, Отто Лиденброк, подобно неукротимому Аяксу, казалось, вызывал богов на поединок.
Но я счел уместным вмешаться, чтобы обуздать дядюшкин порыв бешенства.
– Послушайте меня, – сказал я ему решительным тоном, – всякое честолюбие должно иметь свои пределы. Нельзя бороться против невозможного; мы слишком плохо вооружены для морского путешествия; нельзя проплыть пятьсот лье на простой связке бревен, с одеялом вместо паруса и шестом вместо мачты, да еще против сильнейшего ветра.
Мы не можем управлять плотом, мы станем игрушкою морской стихии, Будет безумием вторично предпринять эту рискованную переправу!
Я мог минут десять приводить целый ряд таких неопровержимых доводов, не встречая возражений, но только потому, что профессор не обращал на меня ни малейшего внимания и не: слыхал ни одного моего слова.
– К плоту! – крикнул он.
Таков был его ответ.
Я и просил и сердился, но все было напрасно: я столкнулся с волей, более твердой, чем гранит.
Ганс тем временем закончил починку плота.
Можно было подумать, что этот чудак угадывал дядюшкины планы.
С помощью нескольких кусков «суртарбрандура» он снова скрепил плот.