Нет, загадочные письмена можно было свободно прочесть в том виде, в каком они были начертаны, а именно в том, в каком текст был продиктован.
Все остроумные предположения профессора оказывались правильными; он был прав и относительно расположения букв и относительно языка документа!
Для того чтобы прочитать это латинское предложение с начала до конца, ему лишь не хватало еще «чего-то», и это «что-то» открыл мне случай!
Разумеется, я был очень взволнован.
В глазах у меня помутилось, они отказывались мне служить.
Я разложил пергамент на столе.
Мне достаточно было бросить один только взгляд на шифр, чтобы овладеть тайной.
Наконец, я с трудом унял свое волнение.
Для успокоения нервов я заставил себя пройтись два раза по комнате, а затем снова опустился в кресло.
– Прочтем теперь! – воскликнул я, вздохнув полной грудью.
Я склонился над столом, проследил пальцем по порядку каждую букву и прочел громким голосом всю фразу, не останавливаясь, не запнувшись ни на одно мгновение.
Но какое изумление, какой ужас охватили меня!
Сначала я стоял, словно пораженный ударом.
Как! Неужели то, что я только что узнал, было уже осуществлено?
Неужели нашелся такой смельчак, что проник…
– Ах! – вскричал я в сердцах. – Нет, нет, дядя не должен узнать этого!
Иначе он непременно пустится в такое путешествие!
Он тоже захочет испытать все это!
Ничто не сможет удержать его, такого смелого геолога!
Он поедет непременно, несмотря ни на что, вопреки всему! И он возьмет меня с собой, и мы никогда не вернемся!
Никогда, никогда!
Я был в неописуемом возбуждении.
– Нет, нет, этому не бывать! – произнес я с энергией. – И раз в моей власти не допустить, чтобы такая мысль пришла в голову моему тирану, я не допущу!
Переворачивая документ и так и эдак, он может случайно найти ключ к шифру!
Так я уничтожу документ!
В камине тлели еще угли.
Я схватил не только исписанный мною лист, но также и пергамент Сакнуссема; дрожащей рукой я собирался бросить проклятые бумаги в огонь и таким образом скрыть опасную тайну. В этот момент дверь кабинета отворилась, и вошел дядюшка.
5
Я едва успел положить злосчастный документ на стол.
Профессор Лиденброк, казалось, был совершенно измучен.
Овладевшая им мысль не давала ему ни минуты покоя; во время прогулки он, очевидно, исследовал и разбирал мучившую его загадку, напрягая все силы своего воображения, и вернулся, чтобы испробовать какой-то новый прием.
И в самом деле, он сел в свое кресло, схватил перо и начал записывать формулы, похожие на алгебраические вычисления. Я следил взглядом за его дрожащей рукой; я не упускал из виду ни малейшего его движения.
Что, если случайно он натолкнется на разгадку?
Я волновался, и совсем напрасно: ведь если «единственный» правильный способ прочтения был открыт, то всякое исследование в ином направлении должно было остаться тщетным.
В течение трех часов без перерыва трудился дядюшка, не говоря ни слова, не поднимая головы, то зачеркивая «свои писания, то восстанавливая их, то опять марая написанное и в тысячный раз начиная сначала.
Я хорошо знал, что если бы ему удалось составить из этих букв все мыслимые словосочетания, то искомая фраза в конце концов получилась бы.
Но я знал также, что из двадцати букв получается два квинтильона, четыреста тридцать два квадрильона, девятьсот два триллиона, восемь миллиардов, сто семьдесят шесть миллионов, шестьсот сорок тысяч словосочетаний!
А в этой записи было сто тридцать две буквы, и эти сто тридцать две буквы могли образовать такое невероятное количество словосочетаний, что не только исчислить было почти невозможно, но даже и представить себе!
Я мог успокоиться относительно этого героического способа разрешить проблему.
Между тем время шло; наступила ночь; шум на улицах стих; дядюшка, все еще занятый разрешением своей задачи, ничего не видел, не заметил даже Марту, когда она приотворила дверь; он ничего не слышал, даже голоса этой верной служанки, спросившей его:
– Сударь, вы будете сегодня ужинать?
Марте пришлось уйти, не получив ответа.
Что касается меня, то, как я ни боролся с дремотой, все же заснул крепким сном, примостившись в уголке дивана, между тем как дядюшка Лиденброк упорно продолжал вычислять и снова вычеркивать свои формулы.
Когда утром я проснулся, неутомимый исследователь все еще был за работой.
Его красные глаза, волосы, всклокоченные нервной рукой, лихорадочные пятна на бледном лице в достаточной степени свидетельствовали о той страшной борьбе, которую «он вел в своем стремлении добиться невозможного, и о том, в каких усилиях мысля, в каком напряжении мозга протекали для него ночные часы.
Право, я его пожалел.
Несмотря на то, что втайне я его упрекал, и вполне справедливо, все же его тщетные усилия тронули меня.
Бедняга был до того поглощен своей идеей, что позабыл даже рассердиться.
Все его жизненные силы сосредоточились на одной точке, и так как для них не находилось выхода, можно было опасаться, что от умственного напряжения у моего дядюшки голова расколется.
Я мог одним движением руки, одним только словом освободить его от железных тисков, сжимавших его череп! Но я этого не делал.