Нет, невозможно! То было просто зрительной галлюцинацией, этого не было в действительности!
В этом подземном мире не существует ни одного человеческого существа! Допустить, чтоб человеческий род мог обитать в этой пещере, в недрах земного шара, не сообщаясь с Землей, – полнейшая бессмыслица.
Безумие, чистейшее безумие!
Я скорее готов допустить существование какого-нибудь животного, строение которого походит на человеческое, какой-нибудь обезьяны первичной геологической эры, какого-нибудь протопитека, мезоритека, подобного тому, которого открыл Ларте в залежах Сансане, заключающих в себе кости ископаемых животных!
Но этот превосходил ростом все размеры, известные в современной палеонтологии!
Ну и что ж? Обезьяна? Да, обезьяна, как бы ни было это невероятно!
Но человек, живой человек, потомок целого ряда поколений, погребенных в недрах Земли!.. Да, никогда не поверю!
Мы покинули призрачный и светозарный лес, немые от удивления, охваченные ужасом… Мы бежали помимо своей воли. Это было поистине паническое бегство, как бывает только в кошмарах.
Мы устремлялись к морю Лиденброка, и я не знаю, что сталось бы со мною, если бы страх не заставил меня обратиться к более практическим наблюдениям.
Хотя я и был уверен, что эта девственная земля не носила на себе следов наших ног, я замечал все же, что нагромождение скал напоминало порою скалы близ бухты Гретхен.
Впрочем, это подтверждалось и указаниями компаса и нашим невольным возвращением на северный берег моря Лиденброка.
Сходство иногда было поразительное.
Ручьи и каскады низвергались по уступам скал.
Мне казалось, что я узнаю куски «суртарбрандура», наш верный ручей Ганса и грот, где я вернулся к жизни.
Но, пройдя несколько шагов, расположение какого-нибудь горного кряжа, какой-нибудь ручеек, разрез скалы снова вызывали во мне сомнения.
Я поделился с дядюшкой своими сомнениями.
Он колебался, как и я. Однообразие панорамы не позволяло дядюшке узнать местность.
– Очевидно, – сказал я, – мы пристали не к тому месту, откуда отплыли; буря прибила наш плот несколько выше, и если мы пойдем по берегу, то дойдем до бухты Гретхен.
– В таком случае, – отвечал дядюшка, – излишне продолжать разведки, и самое лучшее – вернуться к плоту.
Но не ошибаешься ли ты, Аксель?
– Трудно утверждать, дядюшка, ведь все эти скалы похожи друг на друга.
Однако мне кажется, что я узнаю мыс, у подножья которого Ганс строил плот.
Мы, видимо, находимся близ какого-то залива, а, пожалуй, ведь это и есть бухта Гретхен! – прибавил я, изучая берега бухты, показавшейся мне знакомой.
– Нет, Аксель, мы наткнулись бы по крайней мере на наши собственные следы, а я ничего не вижу…
– А я вижу, – воскликнул я, бросившись к какому-то предмету, блестевшему на песке. – Что такое? – А вот что! – ответил я.
И я показал дядюшке заржавевший кинжал, поднятый мною с земли.
– А! – сказал он. – Так ты взял с собой это оружие?
– Я?
Вовсе нет!
Но вы…
– Нет, насколько я помню, – возразил профессор. – У меня никогда не было такого кинжала.
– Это странно!
– Нет, все очень просто, Аксель!
У исландцев часто встречается подобного рода оружие, и Ганс, которому оно принадлежит, вероятно, потерял его…
Я покачал головой.
Кинжал Гансу не принадлежал.
– Возможно, это оружие первобытного воина! – воскликнул я. – Живого человека, современника великана пастуха?
Но нет!
Это оружие не каменного века!
Даже не бронзового!
Этот клинок из стали…
Тут дядюшка прервал мои домыслы, уводившие меня далеко в сторону, и прибавил холодно:
– Успокойся, Аксель, и образумься!
Кинжал – оружие шестнадцатого века, настоящий кинжал с трехгранным клинком, который рыцари укрепляли у пояса и которым наносили в бою последний удар.
Кинжал испанского происхождения.
Он не принадлежит ни тебе, ни мне, ни охотнику, ни даже человеческим существам, живущим, может быть, в недрах земного шара! – Вы осмеливаетесь утверждать?..
– Смотри, его зазубрили не человекоубийством; клинок его покрыт ржавчиной, давность которой не один день, не один год, не целое столетие!
Профессор, по обыкновению, воодушевился, увлекаясь своей мыслью.
– Аксель, – продолжал он, – мы на пути к великому открытию!
Этот клинок лежит здесь на песке лет сто, двести, триста лет, и зазубрился о скалы подземного моря!.