Мы неслись с головокружительной быстротой.
Казалось, что мы уже не скользим по воде, а низвергаемся в пропасть!
Ганс и дядюшка, вцепившись в меня, удерживали меня всеми силами.
Внезапно я почувствовал толчок; то не было ударом о твердый предмет, но наше низвержение прекратилось.
Возникла преграда: огромный водяной столб обрушился на наш плот.
Я захлебывался.
Стал тонуть…
Однако наводнение продолжалось недолго.
Через несколько секунд я почувствовал себя на свежем воздухе и вздохнул полной грудью.
Дядюшка и Ганс крепко держали меня за руки, и плот еще выдерживал нас.
42
Было, видимо, около десяти часов вечера.
Первое, что я ощутил после последнего штурма, – полное безмолвие.
Ко мне вернулась прежде всего способность слышать: я понял, что рев воды, вселявший в меня ужас, смолк, в галерее воцарилась тишина.
Наконец, донеслись до меня, как бы оказанные шепотом, слова дядюшки:
– Мы поднимаемся!
– Что вы хотите сказать? – вскричал я.
– Да, мы поднимаемся! Поднимаемся!
Я протянул руку; дотронулся до стены; моя рука была вся в крови.
Мы поднимались с чрезвычайной быстротой.
– Факел!
Факел! – закричал профессор.
Гансу не без труда удалось зажечь факел, и пламя, несмотря на наш подъем вверх, горело ровно, бросая достаточно света, чтобы озарить всю сцену.
– Я так и думал, – сказал дядюшка. – Мы находимся в узком колодце, не имеющем и четырех туазов в диаметре.
Вода, дойдя до дна пропасти, стремится снова достигнуть своего уровня и поднимает нас с собою.
– Куда?
– Не знаю, но надо ко всему приготовиться.
Скорость, с которой мы поднимаемся, я определяю в два туаза в секунду, это составляет сто двадцать туазов в минуту, или свыше трех с половиною лье в час.
Так можно очутиться невесть где!
– Да, если ничто нас не остановит, если эта бездна имеет выход!
Но что, если она закрыта, если воздух под давлением водяного столба будет постепенно сгущаться, что, если мы будем раздавлены?
– Аксель, – ответил профессор с большим спокойствием, – наше положение почти безнадежно, но все же есть некоторая надежда на опасение, и ее-то я и имею в виду.
Если мы можем каждую минуту погибнуть, то каждую же минуту мы можем и спастись.
Поэтому будем наготове, чтобы воспользоваться малейшим благоприятным обстоятельством.
– Но что же нам теперь делать?
– Надо подкрепиться, поесть!
При этих словах я пристально взглянул на дядюшку.
Пришлось сказать то, в чем я не хотел раньше признаться.
– Поесть? – спросил я.
– Да, немедленно!
Профессор сказал несколько слов по-датски. Ганс покачал головой.
– Как! – вскричал дядюшка. – Провизия погибла?
– Да, вот все, что осталось! Кусок сушеного мяса на троих!
Дядюшка смотрел на меня, не желая понять смысла моих слов.
– Что же, – сказал я, – вы все еще верите, что мы можем спастись?
На мой вопрос ответа не последовало.
Прошел час.
Я начал испытывать сильный голод.
Мои спутники также хотели есть, но никто не решался дотронуться до скудных остатков пиши.
Между тем мы по-прежнему неслись вверх с чрезвычайной быстротой.