А между тем сердце у меня было доброе.
Отчего же оставался я нем и глух при таких обстоятельствах?
Да в интересах самого же дяди.
«Нет, нет! я ничего не скажу! – твердил я сам себе. – Я его знаю, он захочет поехать; ничто не сможет остановить его.
У него вулканическое воображение, и он рискнет жизнью, чтобы совершить то, чего не сделали другие геологи.
Я буду молчать; я удержу при себе тайну, обладателем которой сделала меня случайность!
Сообщить ее ему – значит, обречь профессора Лиденброка на смерть!
Пусть он ее отгадает, если сумеет.
Я вовсе не желаю, чтобы мне когда-нибудь пришлось упрекать себя за то, что я толкнул его на погибель!»
Приняв это решение, я скрестил руки и стал ждать.
Но я не учел побочного обстоятельства, имевшего место несколько часов тому назад.
Когда Марта собралась было идти на рынок, оказалось, что заперта наружная дверь и ключ из замка вынут.
Кто же его мог взять?
Очевидно, дядя, когда он вернулся накануне вечером с прогулки.
Было ли это сделано с намерением или нечаянно?
Неужели он хотел подвергнуть нас мукам голода?
Но это было бы уже слишком!
Как! Заставлять меня и Марту страдать из-за того, что нас совершенно не касается?
Ну, конечно, это так и было! И я вспомнил другой подобный же случай, способный кого угодно привести в ужас. В самом деле, несколько лет назад, когда дядя работал над своей минералогической классификацией, он пробыл однажды без пищи сорок восемь часов, причем всему дому пришлось разделить с ним эту научную диету.
У меня начались тогда судороги в желудке – вещь мало приятная для молодца, обладающего дьявольским аппетитом.
И я понял, что завтрак сегодня будет так же отменен, как вчера ужин.
Я решил, однако, держаться героически и не поддаваться требованиям желудка.
Марта, не на шутку встревоженная, всполошилась.
Что касается меня, больше всего я был обеспокоен невозможностью уйти из дому.
Причина была ясна.
Дядя все продолжал работать: воображение уносило его в высокие сферы умозаключений; он витал над землей и в самом деле не ощущал земных потребностей.
Около полудня голод стал серьезно мучить меня.
В простоте сердечной Марта извела накануне все запасы, находившиеся у нее в кладовой; в доме не осталось решительно ничего съестного.
Но все-таки я стойко держался; это стало для меня своего, рода делом чести.
Пробило два часа.
Положение начинало становиться смешным, даже невыносимым. У меня буквально живот подводило.
Мне начинало казаться, что я преувеличил важность документа, что дядя не поверит сказанному в нем, признает его простой мистификацией, что в худшем случае, если даже он захочет пуститься в такое предприятие, его можно будет насильно удержать; что, наконец, он может и сам найти ключ шифра, и тогда окажется, что я даром постился.
Эти доводы, которые я накануне отбросил бы с негодованием, представлялись мне теперь превосходными; мне показалось даже смешным, что я так долго колебался, и я решил все сказать.
Я ждал лишь благоприятного момента, чтобы начать разговор, как вдруг профессор встал, надел шляпу, собираясь уходить.
Как! Уйти из дома, а нас снова запереть! Да никогда!
– Дядюшка, – сказал я.
Казалось, он не слыхал.
– Дядя Лиденброк! – повторил я, повышая голос.
– Что? – спросил он, как человек, которого внезапно разбудили.
– Как это, что! А ключ?
– Какой ключ?
От входной двери?
– Нет, – воскликнул я, – ключ к документу!
Профессор поглядел на меня поверх очков; он заметил, вероятно, что-нибудь необыкновенное в моей физиономии, потому что живо схватил меня за руку и устремил на меня вопросительный взгляд, не имея силы говорить.
Однако вопрос никогда еще не был выражен так ясно.
Я утвердительно кивнул головой.
Он соболезнующе покачал головою, словно имел дело с сумасшедшим.
Я кивнул еще более выразительно.
Глаза его заблестели, поднялась угрожающе рука.
Этот немой разговор при таких обстоятельствах заинтересовал бы самого апатичного человека.