– Ничего, – ответил Фергюссон. – Просто этот негодяй, наконец, покинул нас. Джо, быстро нагнувшись над бортом корзины, увидел, как дикарь с распростертыми руками летел вниз, как он несколько раз перевернулся в воздухе и, наконец, грохнулся о землю.
Доктор разъединил провода, и наступила полнейшая тьма.
Был час ночи.
Француз, все время лежавший в обмороке, открыл глаза.
– Вы спасены, – сказал ему Фергюссон.
– Спасен от мучительной смерти, да, – с печальной улыбкой ответил француз по-английски. – Благодарю вас, братья, но не только дни мои, а самые часы сочтены. Немного мне осталось жить.
И миссионер, вконец обессиленный, впал в забытье.
– Он умирает! – закричал Дик.
– Нет, нет, – ответил Фергюссон, наклоняясь над французом. – Но он очень слаб. Давайте положим его под тент.
Они осторожно уложили на постель это жалкое, исхудалое тело, все покрытое шрамами и свежими ранами от ножей и огня.
Доктор нащипал из своего носового платка немного корпии и наложил ее на раны, предварительно промыв их.
Он действовал умело и ловко, как настоящий врач. Затем, вынув из своей аптечки подкрепляющее средство, он влил несколько капель в рот миссионера.
Тот едва имел силы прошептать: «Благодарю, благодарю».
Доктор, видя, что больному необходим полный покой, опустил над ним тент, а сам снова занялся своим шаром.
«Викторию», учитывая присутствие на ней четвертого пассажира, освободили в общем от балласта в сто восемьдесят фунтов, и она держалась в воздухе без помощи горелки.
На рассвете легкий ветерок тихонько понес «Викторию» к северо-западу.
Фергюссон подошел к спящему миссионеру и несколько минут наблюдал за ним.
– Если бы только мы могли сохранить спутника, посланного нам небом! – промолвил охотник. – Есть ли хоть какая-нибудь надежда?
– Да, Дик, при хорошем уходе, на таком чистом воздухе.
– Сколько выстрадал этот человек! – проговорил взволнованный Джо. – Ему нужно было больше смелости, чем нам. Шутка ли: одному идти к этим племенам!
– Вне всякого сомнения, – отозвался охотник.
Доктор весь день не хотел будить миссионера; в сущности это был даже не сон, а дремота, прерываемая стонами и тихими жалобами. Состояние больного не переставало беспокоить Фергюссона.
Под вечер «Виктория» остановилась и неподвижно простояла среди мрака всю ночь. Джо и Кеннеди сменяли друг друга у постели больного, а Фергюссон все время один нес вахту.
На следующее утро «Виктория», поднявшись в воздух, уклонилась чуть-чуть к западу.
День обещал быть великолепным.
Вдруг больной несколько окрепшим голосом позвал своих новых друзей.
Сейчас же подняли края тента, и он с наслаждением стал вдыхать свежий утренний воздух.
– Как вы себя чувствуете? – спросил Фергюссон.
– Как будто лучше, – ответил больной. – А до сих пор, друзья мои, мне все казалось, будто я вас вижу во сне.
Признаться, я с трудом отдаю себе отчет в том, что случилось.
Скажите, кто вы такие? Как вас зовут? Я хочу знать это, чтобы помянуть вас в своей последней молитве.
– Мы английские путешественники, – сказал Фергюссон, – пытаемся на воздушном шаре перелететь через Африку, и вот по пути нам посчастливилось спасти вас.
– У науки есть свои герои, – сказал миссионер.
– А у религии – свои мученики, – откликнулся шотландец.
– Вы миссионер? – спросил доктор.
– Я священник миссии лазаристов.
Вас мне послало небо.
Но моя жизнь кончена.
Расскажите мне о Европе, расскажите о Франции, – ведь уже целых пять лет я ничего не знаю о своей родине.
– Пять лет! Один среди этих дикарей! – воскликнул Кеннеди.
– Это души, которые нуждаются в искуплении, – ответил молодой священник. – Это братья, дикие и невежественные, которых только церковь может наставить и цивилизовать.
Фергюссон долго рассказывал миссионеру о его родной Франции.
Тот жадно слушал, и тихие слезы струились по его щекам.
Время от временной брал в свои лихорадочно горящие ладони то руки Кеннеди, то руки Джо и пожимал их.
Доктор приготовил больному несколько чашек чаю, и тот выпил их с наслаждением.
Бедняга почувствовал некоторый прилив сил, смог приподняться и, видя, что он несется по ясному небу, даже улыбнулся.
– Вы отважные путешественники, – начал он, – ваше смелое предприятие завершится благополучно; вы-то увидите ваших родных, друзей, вашу родину, вы…
Несчастный так ослабел, что его пришлось сейчас же снова уложить. Несколько часов он находился в состоянии полной прострации, похожем на смерть. Фергюссон не отходил от него и не мог сдержать своего волнения: он чувствовал, что эта жизнь уходит.
«Неужели, – думал доктор, – мы так скоро потеряем того, кого вырвали из рук мучителей?»
Доктор снова перевязал ужасные раны и принужден был пожертвовать большей частью своего запаса воды, чтобы освежить пылающее в лихорадочном жару тело страдальца.