«А затем, – думал доктор, – может быть, при подъеме было бы лучше выбросить балласт для того; чтобы сохранить воду. Но тогда при спуске пришлось бы пожертвовать газом.
А можно ли это делать, раз газ является как бы кровью „Виктории“, ее жизнью?..»
Эти мысли неслись бесконечной вереницей; опустив голову, Фергюссон сидел без движения целыми часами.
– Ну, надо еще сделать последнее усилие, – сказал он себе часов в десять утра. – Надо еще раз попытаться найти воздушное течение, которое могло бы понести нас. Рискнем последним!
И в то время как его товарищи дремали, он довел до высокой температуры газ в оболочке шара, и «Виктория», увеличившись в объеме, поднялась прямо вверх под лучами полуденного солнца.
Доктор тщетно искал на различных высотах, начиная от ста футов до пяти тысяч, хотя бы самого слабого воздушного течения – полнейшая тишина царила везде, до самых верхних границ атмосферы.
Наконец, вода, дававшая водород, иссякла, и горелка погасла. Бунзеновская батарея перестала действовать, и «Виктория», съежившись, мало-помалу опустилась на песок в том месте, где еще сохранился след от ее корзины.
Наступил полдень. По вычислениям оказалось, что они находятся на 19° 35' широты, приблизительно в пятистах милях от озера Чад и более чем в четырехстах милях от Западного побережья Африки.
Когда корзина «Виктории» коснулась земли, Дик и Джо очнулись от сроего тяжкого забытья.
– Мы останавливаемся? – спросил шотландец.
– Да, приходится, – ответил Фергюссон.
Его товарищи прекрасно поняли, что он хотел этим сказать.
Местность, все время понижавшаяся, была здесь на уровне моря, поэтому шар сохранял полное равновесие и неподвижность.
Вес пассажиров был возмещен песком, и они сошли на землю.
Погруженные в свои мысли, они за несколько часов не обменялось друг с другом ни словом.
Джо занялся приготовлением ужина, состоявшего из сухарей и пеммикана, но все трое едва притронулись к еде.
Глоток горячей воды завершил эту печальную трапезу.
Ночью никто не нес вахты, но никто и не сомкнул глаз. Духота была невыносимая.
Оставалось всего полпннты воды. Доктор приберегал ее на крайний случай, и было решено не трогать ее до последней возможности. – Я задыхаюсь! – крикнул вскоре Джо. – Как будто стало еще жарче.
Ну, и не удивительно, – прибавил он, взглянув на термометр, – ведь целых сто сорок градусов.
– А песок жжет так, словно он только что из печки, – отозвался охотник. – И ни единого облачка на этом раскаленном небе! – Просто с ума сойти можно!
– Не будем отчаиваться, – проговорил Фергюссон. – Под этими широтами после такой сильной жары неизбежно проносятся бури, и налетают они с невероятной быстротой.
Несмотря на эту угнетающую нас ясность неба, огромные перемены могут произойти в какой-нибудь час.
– Да помилуй, Самуэль, были бы хоть какие-нибудь признаки этого! – возразил Кеннеди.
– Ну, что же, – отозвался доктор, – мне и кажется, что барометр чуть-чуть понижается.
– Ах, Самуэль! Да услышит тебя небо! А то ведь мы прикованы к земле, как птица с поломанными крыльями.
– С той только разницей, дорогой Дик, что наши-то крылья в целости, и я надеюсь еще ими попользоваться.
– Ах, ветра бы нам, ветра! – воскликнул Джо. – Пусть бы он донес нас до ручейка, до колодца: нам больше ничего и не надо!
Ведь съестных припасов у нас достаточно, и с водой мы могли бы, не печалясь, выжидать хотя бы и месяц. Но жажда – это жестокая вещь.
Действительно, изнурительная жажда пустыни, находящейся все время перед глазами, действовала самым подавляющим образом.
Взору совершенно не на чем было остановиться: не только холмика, но даже камня не было видно кругом.
Эти безбрежные, ровные пески вызывали отвращение и доводили до болезненного состояния, носящего название «болезнь пустыни».
Невозмутимая голубизна неба и желтизна бесконечнйх песков в конце кондов наводили ужас.
Казалось, сам знойный воздух дрожит над раскаленной добела печью. Эта спокойная беспредельность приводила в отчаяние, уже не верилось, что она может смениться чем-либо другим: ведь беспредельность сродни вечности.
Наши несчастные путники, лишенные в эту невыносимую жару воды, начали испытывать приступы галлюцинаций, глаза их широко раскрылись и стали мутными.
С наступлением ночи Фергюссон решил быстрой ходьбой побороть это опасное состояние.
Он намерен был походить несколько часов по песчаной равнине не в поисках чего-либо, а просто ради самого движения.
– Пойдемте со мной, – уговаривал он своих спутников. – Поверьте мне, это принесет вам пользу.
– Для меня это невозможно, – ответил Кеннеди, – я не в силах сделать и шага.
– А я предпочитаю все-таки спать, – заявил Джо.
– Но сон и неподвижность могут быть гибельны для вас, друзья мои. Надо бороться с апатией.
Ну, идемте же!
Но уговорить их доктору так и не удалось, и он отправился один.
Ночь была звездная, прозрачная, Фергюссон ослабел, и вначале идти было тяжело – он отвык ходить.
Но вскоре доктор почувствовал, что движение действует на него благотворно. Он прошел на запад несколько миль, и бодрость уже начала было возвращаться к нему, как вдруг у него закружилась голова. Ему показалось, что под его ногами раскрылась пропасть, колени подгибались, безбрежная пустыня наводила ужас. Фергюссон казался себе математической точкой, центром бесконечной окружности, то есть ничем.
«Виктории» в ночной тьме совсем не было видно… И вот Фергюссона, этого отважного, невозмутимого путешественника, охватил непреодолимый страх.
Он хотел было идти назад, но не мог; стал кричать, – на его крик не отзывалось, даже эхо, и голос его затерялся в пространстве, как камень, упавший в бездонную пропасть. Один среди бесконечной пустыни, Фергюссон опустился на песок и потерял сознание…
В полночь Фергюссон очнулся на руках своего верного Джо.
Встревоженный продолжительным отсутствием доктора, Джо бросился разыскивать его по следам, ясно отпечатавшимся на песке, и нашел его в обмороке.
– Что с вами случилось, сэр? – с тревогой спросил он, видя, что доктор приходит в себя.