– О, он был разгневан!
Об этом говорил и Мередит Блейк.
Но если он все же должен был закончить картину, то я не понимаю, почему он не мог работать с фотографией?
Я знаю одного парня, который рисует таким образом пейзажи… Еще как рисует!
Пуаро покачал головой.
– Я понимаю Крейла-художника.
И вы должны понять, что в то время для Крейла, видимо, не существовало ничего, кроме его картины.
Как бы он ни хотел жениться на девушке, на первом плане все равно была картина.
Поэтому он и надеялся, что закончит ее до того, как их отношения станут известны.
А девушка воспринимала все иначе.
У женщин на первом плане всегда любовь.
– А то я не знаю, – сказал Хейл с пренебрежением.
– Но мужчины, – продолжал Пуаро, – а особенно художники, думают иначе.
– Художники… – презрительно бросил инспектор полиции. – Болтовня об искусстве… Я никогда его не понимал и никогда, видимо, не пойму!
Посмотрели бы вы на ту картину, которую нарисовал Крейл!
Совсем лишена симметрии.
Он изобразил девушку, у которой как будто болят зубы. А стена вышла совсем кривой.
Неприятно смотреть.
Долгое время я не мог избавиться от этого изображения.
Оно мне являлось даже во сне.
Больше того, оно испортило мне зрение: мне везде начали мерещиться зубцы, стены и прочая ерунда.
Ну и женщины, конечно.
Пуаро улыбнулся:
– Вы не отдаете себе отчета, что делаете комплимент искусству Крейла.
– Ничего подобного!
Разве художник не может создать что-то такое милое и веселое, приятное для глаза?
Зачем он вкладывает столько сил, а рисует бог знает что?
– Кое-кто из нас, мой друг, находит красоту в странных вещах.
– Девушка была хороша, ничего не скажешь.
На лице будто маска из грима, а на самой почти ничего.
Не забывайте, что все это происходило шестнадцать лет тому назад.
Возможно, сегодня никто бы ничего и не сказал.
Но тогда… Меня и то шокировало.
Шорты и блузка из грубого полотна, слишком открывающая белую шею, и больше ничего!
– Я вижу, вы помните довольно хорошо эти подробности, – не без лукавства заметил Пуаро.
Хейл покраснел.
– Я только передаю вам те впечатления, которые у меня остались от картины, – сурово ответил он.
– Конечно, конечно, – успокоил его Пуаро. – Выходит, главными свидетелями против миссис Крейл были Филипп Блейк и Эльза Гриер?
– Вот именно.
И оба держали себя вызывающе.
Как свидетель была вызвана и гувернантка. Ее показания произвели большое впечатление на присяжных.
Она была полностью на стороне миссис Крейл, всем своим существом.
Но она честная женщина и говорила правду, не пытаясь каким-то образом обвинить кого-либо.
– А Мередит Блейк?
– Он был страшно расстроен этой историей.
И была причина!
Он укорял себя за свое пристрастие к изготовлению лекарств из растений. В этом упрекала его и полиция.
Цикута упоминается в параграфе первом закона об отравителях.
Но он отделался лишь строгим предупреждением. Поскольку Блейк был другом и мистера Крейла, для него это было тяжелым ударом. К тому же, будучи человеком замкнутым, нелюдимым, он не терпел сплетен.
– Младшая сестра миссис Крейл не давала показаний?