Прежде всего, чрезвычайно многозначителен тот факт, что так думала и Кэролайн Крейл.
Если исходить теперь из гипотезы, что эта милая и нежная женщина была несправедливо осуждена, тогда ее убежденность в самоубийстве мужа должна серьезно повлиять на наше мнение.
Она знала Эмиаса лучше, чем все остальные.
Если она считала возможным самоубийство, тогда оно и в самом деле могло иметь место вопреки скептицизму друзей.
Следовательно, я поддерживаю версию, что у Эмиаса мысль об этом была. Это можно объяснить угрызениями совести и даже отчаянием, вызванным крайностями, на которые толкал его темперамент и которые понятны только его жене.
Это, по-моему, небезосновательное утверждение.
Возможно, только ей была известна эта сторона его характера, хотя другие люди, знавшие Эмиаса, ее не отмечали.
Тем не менее у большинства людей в характере присутствуют едва заметные черты, которые находятся в противоречии с основной их натурой. Их проявление порой неожиданно даже для близких.
Случается, что в жизни уважаемого и порядочного человека обнаруживают хорошо скрытую черту – грубость.
Отвратительный корыстолюбец может тайно увлекаться тонкими творениями искусства.
Жестокие, безжалостные люди иногда проявляют необычайную доброту.
Или наоборот: великодушный, веселый человек иногда поступает жестоко и подло.
Таким образом, возможно, что у Эмиаса Крейла была болезненная тенденция к самообвинению. И чем безудержней проявлялся его эгоизм и стремление делать то, что ему вздумается, тем сильнее, возможно, были его муки.
На первый взгляд это кажется невероятным, но я думаю, что именно так и должно было произойти.
И повторяю – Кэролайн твердо придерживалась этой точки зрения.
Рассмотрим теперь факты, или, вернее, воспоминания, которые у меня остались о фактах, в свете этой новой версии.
Считаю уместным восстановить беседу, которая у меня произошла с Кэролайн за несколько недель до трагедии.
Это было во время первого визита Эльзы Гриер в Олдербери.
Кэролайн, как вам известно, знала о моем глубоком чувстве к ней.
Я был человеком, с которым она всегда могла говорить откровенно.
Мне показалось, что она в плохом настроении.
Я удивился, когда она спросила, думаю ли я, что Эмиас в самом деле очень любит эту девушку.
Я сказал ей: „Он хочет написать ее портрет.
Вы же знаете Эмиаса“.
Кэролайн покачала головой и заявила: „Нет, мне кажется, что он влюбился в нее“. – „Ну, может, немножко, – сказал я. – Мы же знаем, что Эмиас весьма неравнодушен к женской красоте, но пора бы вам разобраться, моя дорогая, что Эмиас по-настоящему любит только одного человека. И этот человек – вы.
Все иные его увлечения – ненадолго.
Вы – единственная женщина, которая что-то значит для него. И несмотря на то, что он себя плохо ведет, чувства его к вам не меняются“.
Кэролайн ответила: „Так до сих пор думала и я“. – „Поверьте мне, Кэро, так оно и есть!“ – „Мередит, на этот раз мне страшно.
Эта девушка ведет себя так… вызывающе.
И такая молодая, такая страстная… Мне кажется, что на этот раз серьезно…“ – „Но вызывающее поведение молодых – это всего лишь способ самозащиты“. – „Мне тридцать четыре года, вы знаете, Мередит. Уже десять лет как мы женаты. У меня нет шансов соперничать с Эльзой.
Я это хорошо понимаю“. – „Но, Кэролайн, вы же знаете, что Эмиас в самом деле любит вас“. – „Можно ли когда-нибудь быть уверенной в мужчинах?
Я слишком примитивная женщина, Мередит.
Мне хочется ударить топором эту девушку…“ Я объяснил, что, видимо, в таком возрасте Эльза не совсем понимает, что делает.
Она восхищается Эмиасом, считает его гением и не отдает себе отчета, что Эмиас влюбился в нее. „Вы славный парень, Мерри“, – сказала Кэролайн и стала говорить о своем саде.
Я надеялся, что она успокоилась.
Вскоре Эльза возвратилась в Лондон, Эмиас также отсутствовал несколько недель.
Я совсем позабыл тот разговор, когда услыхал как-то, что Эльза снова в Олдербери – для того, чтобы Эмиас закончил ее портрет.
Известие меня взволновало.
Кэролайн при встрече не стала обсуждать это, вела себя обычно, без какого-то особого беспокойства.
Я решил, что между ними все хорошо, поэтому очень удивился, когда узнал, как далеко зашло дело.
Я рассказал Вам о своей беседе с Кэролайн и о разговоре с Эльзой.
У меня не было на этот раз случая поговорить с Кэролайн.
Мы только обменялись несколькими словами.
Словно вижу ее – с большими черными глазами, затаенным волнением, будто слышу ее голос: „Все кончено…“ Нет слов, чтобы высказать безграничную горечь, с какой она это сказала.
То была жестокая правда.
Без Эмиаса жизнь для нее кончилась.
Потому, я в этом убежден, она и взяла цикуту.
Это было спасение.
Спасение, подсказанное моей глупой лекцией.
И отрывки из Платона, прочитанные тогда…