Это очень злило Филиппа, он начал терять терпение.
Мы не могли больше рассуждать и решили продолжить после ленча.
Позднее Анджела и Кэролайн принесли нам пиво.
Затем я пошел по тропинке в сторону „батареи“.
Как раз над „батареей“ среди деревьев есть полянка, где стояла старая скамья.
Я сидел там, курил в раздумье, наблюдая, как позирует Эльза.
Вечно буду помнить Эльзу, какой она была в тот день. Стройная, в желтой блузке и синих шортах, в красном пуловере, наброшенном на плечи.
Ее лицо излучало здоровье и радость.
Вы, возможно, подумаете, что я подслушивал. Нет!
Эльза меня хорошо видела, она знала, как и Эмиас, что я там сижу.
Она даже махнула мне рукой и закричала, что Эмиас в это утро невыносим, что он не дает ей отдохнуть.
Она, мол, вся замерзла, и у нее нестерпимо болит поясница.
Она не замечала ничего и никого, кроме себя и Эмиаса, не знала сомнений, ни в чем себя не упрекала и ни в чем не раскаивалась.
Да и можно ли этого ждать от жизнерадостной молодости?
Раскаяние – это чувство, которое приходит с возрастом, вместе с мудростью.
Они, разумеется, много не разговаривали.
Художник не любит болтать, когда работает.
Каждые несколько минут Эльза делала какое-то замечание, а Эмиас что-то ворчал в ответ.
Она ему говорила: „Мне кажется, ты прав в отношении Испании.
Это первая страна, куда мы поедем.
И ты поведешь меня смотреть бой быков.
Это, наверное, исключительное зрелище!
Только я бы хотела, чтобы бык убил человека, а не наоборот.
Представляю, что чувствовали римлянки, глядя, как умирает гладиатор.
Мужчины умирают – невелика беда, а вот животные!.. Они прекрасны“.
Она сама была примитивна, как молодое животное, и не имела никакого опыта, мудрости преисполненного сомнений человека.
Не думаю, чтобы она мыслила, она только чувствовала.
Она была полна жизни, живее всех живых существ, каких я знал…
В последний раз видел я ее такой радостно-уверенной.
Обычно вслед за такой веселостью приходит беда.
Гонг зазвонил к ленчу. Я встал, спустился по тропинке и зашел на „батарею“, где меня встретила Эльза.
После тенистых деревьев свет кажется слишком ярким, слепящим.
Эмиас сидел, раскинув руки, на скамье.
Он внимательно смотрел на картину.
Я только раз видел его в такой позе.
Откуда я мог знать, что яд уже действовал, что Эмиас цепенел?
Эмиас ненавидел все, что напоминало болезнь!
Он никогда бы не согласился болеть.
Вполне возможно, что он решил – перегрелся на солнце, однако не пожаловался.
Эльза сказала, что Эмиас не пойдет обедать.
Я подумал, что это довольно разумно с его стороны, и сказал: „Тогда до свидания“.
Эмиас медленно перевел взгляд с картины и остановил на мне.
В его глазах было что-то странное, не знаю, как и назвать… Что-то подобное враждебности.
Взгляд пристальный, недоброжелательный, злой.
Разумеется, тогда я не понял этого взгляда. Когда на полотне не получалось так, как ему хотелось, у Эмиаса бывал просто убийственный вид.
Я полагал, что это именно такой момент.
Ни Эльза, ни я не заметили в нем ничего необычного – капризы художника, и все.
Мы оставили его там и пошли к дому, разговаривая и смеясь.
Если бы она знала, бедная девушка, что больше никогда его не увидит живым.
Она могла бы тогда воспользоваться еще несколькими мгновениями счастья.