Начался суд.
Ее вызвали, и она показала под присягой, что свекор был ее любовником.
Тито признали душевнобольным и отправили в психиатрическую лечебницу.
Лаура хотела немедленно покинуть Флоренцию, однако в Италии подготовка к судебному процессу тянется бесконечно долго, и, когда все завершилось, ей подошло время рожать.
Хардинги настояли, чтобы она жила у них до самых родов.
Лаура разрешилась мальчиком, но тот прожил только сутки.
Она намеревалась вернуться в Сан-Франциско и пожить у матери, пока не подыщет работу: сумасбродства Тито, расходы на виллу и судебные издержки серьезно подорвали ее финансы.
Большую часть этой истории я услышал от Хардинга. Но однажды, когда он был в клубе, а Бесси пригласила меня на чашку чая и мы снова завели разговор об этой трагедии, она заметила:
— А знаете, Чарли вам не все рассказал, ему и самому кое-что неизвестно.
Я ему не сказала.
Мужчины на свой лад — странный народ, их куда легче шокировать, чем женщин.
Я вопросительно поднял брови, но промолчал.
— Мы с Лаурой поговорили перед самым ее отъездом.
Она была очень подавленная, я думала — горюет о потере ребенка, и решила ее утешить.
«Не надо так убиваться из-за смерти младенца, — сказала я.
— При таких обстоятельствах, может, и к лучшему, что он умер».
«Почему?» — спросила Лаура.
«Подумайте, какое будущее могло ждать несчастного ребенка, чей отец — убийца».
Она посмотрела на меня с этим своим удивительно спокойным выражением — и знаете что сказала?
— Совершенно не представляю.
— Она сказала:
«С чего вы решили, что его отец — убийца?»
Я почувствовала, что заливаюсь краской.
Я отказывалась верить собственным ушам.
«Господи, Лаура, что вы хотите сказать?»
«Вы же были в суде, — ответила она.
— Вы слышали, как я заявила, что Карло был моим любовником».
Бесси Хардинг впилась в меня взглядом, как, должно быть, впилась тогда в Лауру.
— И что вы на это сказали? — спросил я.
— А что мне было сказать?
Ничего не сказала.
Я не столько ужаснулась, сколько была ошарашена.
Лаура на меня посмотрела, и, хотите верьте, хотите нет, я готова поклясться, что в ее глазах мелькнул озорной огонек.
Я чувствовала себя последней дурой.
— Бедняжка Бесси, — улыбнулся я.
«Бедняжка Бесси», — повторил я про себя, мысленно возвращаясь к этой необычной истории.
Они с Чарли давно в могиле, смерть отняла у меня хороших друзей.
Потом я заснул. На другой день я отправился с Уайменом Холтом в долгую поездку.
Грины ждали нас на ужин к семи часам. Мы прибыли минута в минуту.
Теперь, когда я вспомнил, кто такая Лаура, мне было до смерти любопытно посмотреть на нее еще раз.
Уаймен не сгустил краски.
Гостиная, куда мы проследовали, являла собой квинтэссенцию безликости: довольно удобная комната, однако напрочь лишенная индивидуальности, словно всю обстановку до последней мелочи выписали по каталогу.
Унылая, как казенное заведение.
Меня познакомили с хозяином дома Джаспером Грином, затем с его братом Эмери и невесткой Фанни.
Джаспер Грин был высокий полный мужчина с круглым, как луна, лицом и густой копной нечесаных черных волос.
Он носил очки в толстой пластмассовой оправе.
Меня поразило, до чего он молод — немногим более тридцати, стало быть, почти на двадцать лет моложе Лауры.
Его брату, композитору и преподавателю одной из нью-йоркских музыкальных школ, было лет двадцать семь — двадцать восемь.
Жена Эмери, хорошенькая малышка, была актрисой и сидела в то время без работы.
Джаспер Грин угостил нас вполне приличным коктейлем, в котором было чуть-чуть многовато вермута, и мы сели ужинать.