Дик Сэнд заснул и проспал около двух часов.
Пробудился он отдохнувшим и бодрым.
Ему удалось высвободить из веревок одну руку, опухоли на ней опали, и он с огромным наслаждением вытягивал, сгибал и разгибал ее.
Очевидно, уже перевалило за полночь.
Хавильдар спал тяжелым сном: вечером он опорожнил до последней капли бутылку водки, и даже во сне его судорожно сжатые пальцы цепко обхватывали ее горлышко.
Дику Сэнду пришла в голову мысль завладеть оружием своего тюремщика: оно могло пригодиться в случае побега. Но в это время ему послышалось какое-то шуршание за дверью сарая, у самой земли.
Опираясь на свободную руку, Дик ухитрился подползти к двери, не разбудив хавильдара.
Дик не ошибся.
Что-то действительно шуршало за стеной, — казалось, кто-то роет землю под дверью.
Но кто? Человек или животное?
— Ах, если бы это был Геркулес! — прошептал юноша.
Он посмотрел на хавильдара. Тот лежал совершенно неподвижно: мертвецкий сон сковал его.
Дик приложил губы к щели над порогом и чуть слышно позвал: «Геркулес!»
В ответ раздалось жалобное, глухое тявканье.
«Это Динго! — подумал юноша.
— Умный пес разыскал меня даже в тюрьме!
Не принес ли он новой записки от Геркулеса?
Но если Динго жив, значит, Негоро солгал! Значит, и…»
В это мгновение под дверь просунулась лапа.
Дик схватил ее и тотчас же узнал лапу Динго.
Но если верный пес принес записку, она должна быть привязана к ошейнику.
Как быть?
Можно ли настолько расширить дыру под дверью, чтобы Динго просунул в нее голову?
Во всяком случае, надо попробовать.
Но едва только Дик Сэнд начал рыть землю ногтями, как на площади залаяли собаки: городские псы услышали чужака. Динго бросился прочь.
Раздалось несколько выстрелов, Хавильдар зашевелился во сне.
Дик Сэнд, оставив мысль о побеге, пробрался обратно в свой угол. Через несколько часов, показавшихся юноше бесконечно долгими, он увидел, что занимается рассвет.
Наступил день — последний день его жизни!
В продолжение всего этого дня множество туземцев под руководством первого министра королевы Муаны ревностно работали над сооружением плотины.
Надо было закончить ее к назначенному сроку, не то нерадивым работникам грозило увечье: новая повелительница собиралась во всем следовать примеру покойного своего супруга.
Когда воды ручья были отведены в стороны, посреди обнажившегося русла вырыли большую яму — пятьдесят футов в длину, десять в ширину и столько же в глубину.
Перед вечером эту яму начали заполнять женщинами, рабынями Муани-Лунга.
Обычно этих несчастных просто закапывают живьем в могилу, но в честь чудесной кончины Муани-Лунга решено было изменить церемониал и утопить их рядом с телом покойного короля. Обычай требовал, чтобы покойников хоронили в их лучшях одеждах.
Но на этот раз, поскольку от Муани-Лунга осталось лишь несколько обуглившихся костей, пришлось поступить по-иному.
Из ивовых прутьев было сплетено чучело, похожее на Муани-Лунга, даже, пожалуй, красивее.
В него положили все, что осталось от Муани-Лунга; затем его обрядили в парадный королевский наряд, стоивший, как известно, совсем недорого. Не были забыты также и очки кузена Бенедикта.
В этом маскараде было нечто смешное и в то же время жуткое.
Обряд торжественного погребения полагалось совершить ночью, при свете факелов.
По приказу королевы все население Казонде должно было присутствовать при похоронах.
Вечером длинная процессия потянулась от читоки к месту погребения.
На главной улице по пути следования кортежа не прекращались ни на миг обрядовые пляски, крики, завывания колдунов, грохот музыкальных инструментов и залпы из старых мушкетов, взятых с оружейного склада.
Хозе— Антонио Альвец, Коимбра, Негоро, арабы-работорговцы и их хавильдары участвовали в этой процессии.
Королева Муана запретила приезжим покидать ярмарку до похорон, и все торговцы покорно остались в Казонде. Они понимали, что было бы неосторожно ослушаться приказа женщины, которая еще учится ремеслу повелительницы.
Прах Муани-Лунга несли в последних рядах процессии.
Китанду с чучелом короля окружали жены второго ранга. Некоторые из них должны были проводить своего супруга и повелителя на тот свет.
Королева Муана. в парадном одеянии шла за китандой-катафалком.
Ночь наступила прежде, чем процессия достигла берега ручья, но красноватое пламя множества смоляных факелов рассеивало темноту и бросало дрожащие блики на похоронное шествие.
При этом свете ясно видна была яма, вырытая в осушенном русле ручья.
Она была заполнена теперь черными телами; прикованные цепями к вбитым в землю кольям эти люди были еще живы. Они шевелились.
Пятьдесят молодых невольниц ждали здесь смерти.