— Если только он не скрыл этого от нас, — ответив Том.
— К чему бы он стал скрывать? — заметил Гэррис.
— Впрочем, можно обыскать кустарник.
Что, если бедняга нуждается в помощи? Что, если он попал в беду?…
— Нет, в этом нет нужды, — сказал Дик Сэнд.
— Если Негоро сумел добраться сюда один, он может и выбрать отсюда без нашей помощи!
— Как хотите, — ответил Гэррис.
— Замолчи, Динго! — крикнул Дик Сэнд, чтобы прекратить неприятный разговор.
Второе наблюдение, которое сделал юноша, относилось к лошади американца.
По ее поведению незаметно было, что конюшня где-то близко.
Лошадь не втягивала ноздрями воздуха, не ускоряла шага, не ржала — словом, ничем не проявляла нетерпения, свойственного лошадям, когда в конце долгого путешествия они чуют приближение отдыха.
Лошадь Гэрриса, которая много раз бывала в гациенде, шла по тропинке так равнодушно, как будто эта гациенда находилась еще за сотни миль.
«Нет, если судить по лошади, не видно еще конца нашему странствию!» — думал юноша.
Накануне Гэррис утверждал, что маленький отряд находится всего в шести милях от гациенды; к пяти часам пополудни из этих шести миль, несомненно, уже было пройдено не меньше четырех.
Однако лошадь все еще не учуяла конюшни, да и ничто вокруг не выдавало близости такой большой плантации, как гациенда Сан-Феличе.
Даже миссис Уэлдон, всецело поглощенная заботами о своем ребенке, удивлялась тому, что местность по-прежнему кажется пустынной и необитаемой.
Ни одного туземца, ни одного слуги из гациенды, которая была так близко!
Не заблудился ли Гэррис?
Миссис Уэлдон отогнала эту мысль: новая задержка грозила гибелью ее маленькому Джеку…
Гэррис, как и прежде, шел впереди отряда. Но он всматривался в темные глубины леса, поворачивал голову то вправо, то влево с таким видом, словно он не очень был уверен в себе и в дороге, по которой шел.
Миссис Уэлдон закрыла глаза, чтобы не видеть этого.
За равниной, шириной в милю, снова показался лес, но не такой густой, как на западе; маленький отряд снова вступил под сень высоких деревьев.
В шесть часов вечера путники подошли к зарослям кустарников, сквозь которые, видимо недавно, прошло стадо каких-то крупных животных.
Дик Сэнд внимательно осмотрелся кругом.
На высоте, намного превышающей человеческий рост, ветви были обломаны.
Трава на земле была примята, и местами на влажной почве виднелись следы больших ступней; такие следы не могли принадлежать ни ягуарам, ни кугуарам.
Чьи же это ноги оставили такие следы? Может быть, тут проходил ленивец?
И почему ветки обломаны так высоко?
Только слонам впору было проложить такую просеку в кустарнике и выбить такие огромные следы во влажной почве.
Однако же слоны не водятся в Америке.
Эти огромные животные не уроженцы Нового Света, и их никогда не пытались акклиматизировать там.
Значит, догадку о том, что следы принадлежат слонам, нужно было отбросить как совершенно невероятную.
Дик Сэнд ни с кем не поделился мыслями, которые возникли у него при виде этих загадочных следов.
Он даже не стал расспрашивать американца.
Да и чего мог он ждать от человека, который пытался выдать жирафов за страусов?
Гэррис придумал бы какое-нибудь фантастическое объяснение, но положение отряда от этого нисколько не изменилось бы.
Во всяком случае, Дик составил себе определенное мнение о Гэррисе.
Он чувствовал, что это предатель.
Дик дожидался только случая, чтобы сорвать с него маску, и все говорило юноше, что этот случай не заставит себя долго ждать.
Но какая тайная цель могла быть у Гэрриса?
Какую участь готовил он доверившимся ему людям?
Дик Сэнд продолжал считать себя ответственным за судьбу своих спутников.
Больше чем когда бы то ни было на нем лежала забота о спасении всех, кого — крушение «Пилигрима» выбросило на этот берег.
Только он один мог спасти своих товарищей по несчастью: эту молодую мать, ее маленького сына, негров, кузена Бенедикта.
Но если юноша мог попытаться что-то сделать как моряк, будучи на борту корабля, то что мог он предпринять перед лицом опасностей, которые предвидел, но не в силах был предотвратить?
Дик Сэнд не хотел закрывать глаза перед ужасной истиной, которая с каждым часом становилась все более ясной и неоспоримой.
Пятнадцатилетнему капитану «Пилигрима» в минуту грозной опасности снова приходилось взять на себя трудную миссию командира и руководителя.
Но Дик не желал раньше времени тревожить бедную мать Джека, — до тех пор пока не настанет пора действовать.
И он ничего не сказал даже тогда, когда внезапно увидел впереди, на берегу довольно широкой речки, преградившей им дорогу, огромных животных, которые быстро двигались под прибрежными деревьями.
«Гиппопотамы! Гиппопотамы!» — хотелось ему крикнуть. Но он промолчал.