Не шутите так грубо.
Это ужасно.
Вы идейный человек и должны служить только идее.
-- Право, вы принимаете меня за кого-то другого, -- вздохнул Орлов.
-- Скажите просто, что вы не хотите со мной говорить.
Я вам противна, вот и всё, -- проговорила сквозь слезы Зинаида Федоровна.
-- Вот что, моя милая, -- сказал Орлов наставительно, поднимаясь в кресле. -- Вы сами изволили заметить, человек я умный и образованный, а ученого учить -- только портить.
Все идеи, малые и великие, которые вы имеете в виду, называя меня идейным человеком, мне хорошо известны.
Стало быть, если службу и карты я предпочитаю этим идеям, то, вероятно, имею на то основание.
Это раз.
Во-вторых, вы, насколько мне известно, никогда не служили и суждения свои о государственной службе можете черпать только из анекдотов и плохих повестей.
Поэтому нам не мешало бы условиться раз навсегда: не говорить о том, что нам давно уже известно, или о том, что не входит в круг нашей компетенции.
-- Зачем вы со мной так говорите? -- проговорила Зинаида Федоровна, отступая назад, как бы в ужасе. -- Зачем?
Жорж, опомнитесь бога ради!
Голос ее дрогнул и оборвался; она, по-видимому, хотела задержать слезы, но вдруг зарыдала.
-- Жорж, дорогой мой, я погибаю! -- сказала она по-французски, быстро опускаясь перед Орловым и кладя голову ему на колени. -- Я измучилась, утомилась и не могу больше, не могу...
В детстве ненавистная, развратная мачеха, потом муж, а теперь вы... вы...
Вы на мою безумную любовь отвечаете иронией и холодом...
И эта страшная, наглая горничная! -- продолжала она, рыдая. -- Да, да, я вижу: я вам не жена, не друг, а женщина, которую вы не уважаете за то, что она стала вашею любовницей...
Я убью себя!
Я не ожидал, что эти слова и этот плач произведут на Орлова такое сильное впечатление.
Он покраснел, беспокойно задвигался в кресле, и на лице его вместо иронии показался тупой, мальчишеский страх.
-- Дорогая моя, вы меня не поняли, клянусь вам, -- растерянно забормотал он, трогая ее за волосы и плечи. -- Простите меня, умоляю вас.
Я был неправ и... ненавижу себя.
-- Я оскорбляю вас своими жалобами и нытьем...
Вы честный, великодушный... редкий человек, я сознаю это каждую минуту, но меня все дни мучила тоска...
Зинаида Федоровна порывисто обняла Орлова и поцеловала его в щеку.
-- Только не плачьте, пожалуйста, -- проговорил он.
-- Нет, нет...
Я уже наплакалась и мне легко.
-- Что касается горничной, то завтра же ее не будет, -- сказал он, всё еще беспокойно двигаясь в кресле.
-- Нет, она должна остаться, Жорж!
Слышите?
Я уже не боюсь ее...
Надо быть выше мелочей и не думать глупостей.
Вы правы!
Вы -- редкий... необыкновенный человек!
Скоро она перестала плакать.
С невысохшими слезинками на ресницах, сидя на коленях у Орлова, она вполголоса рассказывала ему что-то трогательное, похожее на воспоминания детства и юности, и гладила его рукой по лицу, целовала и внимательно рассматривала его руки с кольцами и брелоки на цепочке.
Она увлекалась и своим рассказом, и близостью любимого человека, и оттого, вероятно, что недавние слезы очистили и освежили ее душу, голос ее звучал необыкновенно чисто и искренно.
А Орлов играл ее каштановыми волосами и целовал ее руки, беззвучно прикасаясь к ним губами.
Затем пили в кабинете чай и Зинаида Федоровна читала вслух какие-то письма.
В первом часу пошли спать.
В эту ночь у меня сильно болел бок, и я до самого утра не мог согреться и уснуть.
Мне слышно было, как Орлов прошел из спальни к себе в кабинет.
Просидев там около часа, он позвонил.
От боли и утомления я забыл о всех порядках и приличиях в свете и отправился в кабинет в одном нижнем белье и босой.
Орлов в халате и в шапочке стоял в дверях и ждал меня.
-- Когда тебя зовут, ты должен являться одетым, -- сказал он строго. -- Подай другие свечи.
Я хотел извиниться, но вдруг сильно закашлялся и, чтобы не упасть, ухватился одною рукой за косяк.