Рождественские святки прошли скучно, в смутных ожиданиях чего-то недоброго.
Накануне Нового года за утренним кофе Орлов неожиданно объявил, что начальство посылает его с особыми полномочиями к сенатору, ревизующему какую-то губернию.
-- Не хочется ехать, да не придумаешь отговорки! -- сказал он с досадой. -- Надо ехать, ничего не поделаешь.
От такой новости у Зинаиды Федоровны мгновенно покраснели глаза.
-- Надолго? -- спросила она.
-- Дней на пять.
-- Я, признаться, рада, что ты едешь, -- сказала она, подумав. -- Развлечешься.
Влюбишься в кого-нибудь дорогой и потом мне расскажешь.
Она при всяком удобном случае старалась дать понять Орлову, что она его нисколько не стесняет и что он может располагать собою, как хочет, и эта нехитрая, шитая белыми нитками политика никого не обманывала и только лишний раз напоминала Орлову, что он не свободен.
-- Я поеду сегодня вечером, -- сказал он и стал читать газеты.
Зинаида Федоровна собиралась проводить его на вокзал, но он отговорил ее, сказавши, что он уезжает не в Америку и не на пять лет, а только всего на пять дней, даже меньше.
В восьмом часу происходило прощание.
Он обнял ее одною рукой и поцеловал в лоб и в губы.
-- Будь умницей, не скучай без меня, -- проговорил он ласковым, сердечным тоном, который и меня тронул. -- Храни тебя создатель.
Она жадно вглядывалась в его лицо, чтобы покрепче запечатлеть в памяти дорогие черты, потом грациозно обвила его шею руками и положила голову ему на грудь.
-- Прости мне наши недоразумения, -- сказала она по-французски. -- Муж и жена не могут не ссориться, если любят, а я люблю тебя до сумасшествия.
Не забывай...
Телеграфируй почаще и подробнее.
Орлов поцеловал ее еще раз и, не сказав ни слова, вышел в смущении.
Когда уже за дверью щелкнул замок, он остановился на средине лестницы в раздумье и взглянул наверх.
Мне казалось, что если бы сверху в это время донесся хоть один звук, то он вернулся бы.
Но было тихо.
Он поправил на себе шинель и стал нерешительно спускаться вниз.
У подъезда давно уже ждали извозчики.
Орлов сел на одного, я с двумя чемоданами на другого.
Был сильный мороз, и на перекрестках дымились костры.
От быстрой езды холодный ветер щипал мне лицо и руки, захватывало дух, и я, закрыв глаза, думал: какая она великолепная женщина!
Как она любит!
Даже ненужные вещи собирают теперь по дворам и продают их с благотворительною целью, и битое стекло считается хорошим товаром, но такая драгоценность, такая редкость, как любовь изящной, молодой, неглупой и порядочной женщины, пропадает совершенно даром.
Один старинный социолог смотрел на всякую дурную страсть как на силу, которую при уменье можно направить к добру, а у нас и благородная, красивая страсть зарождается и потом вымирает как бессилие, никуда не направленная, не понятая или опошленная.
Почему это?
Извозчики неожиданно остановились.
Я открыл глаза и увидел, что мы стоим на Сергиевской, около большого дома, где жил Пекарский.
Орлов вышел из саней и скрылся в подъезде.
Минут через пять в дверях показался лакей Пекарского, без шапки, и крикнул мне, сердясь на мороз:
-- Глухой, что ли?
Отпусти извозчиков и ступай наверх.
Зовут!
Ничего не понимая, я отправился во второй этаж.
Я и раньше бывал в квартире Пекарского, то есть стоял в передней и смотрел в залу, и после сырой, мрачной улицы она всякий раз поражала меня блеском своих картинных рам, бронзы и дорогой мебели.
Теперь в этом блеске я увидел Грузина, Кукушкина и немного погодя Орлова.
-- Вот что, Степан, -- сказал он, подходя ко мне. -- Я проживу здесь до пятницы или субботы.
Если будут письма и телеграммы, то каждый день приноси их сюда.
Дома, конечно, скажешь, что я уехал и велел кланяться.
Ступай с богом.
Когда я вернулся домой, Зинаида Федоровна лежала в гостиной на софе и ела грушу.
Горела только одна свеча, вставленная в канделябру.
-- Не опоздали к поезду? -- спросила Зинаида Федоровна.
-- Никак нет.
Приказали кланяться.