Я пошел к себе в лакейскую и тоже лег.
Делать было нечего и читать не хотелось.
Я не удивлялся и не возмущался, а только напрягал мысль, чтобы понять, для чего понадобился этот обман.
Ведь так только подростки обманывают своих любовниц.
Неужели он, много читающий и рассуждающий человек, не мог придумать чего-нибудь поумнее?
Признаюсь, я был неплохого мнения об его уме.
Я думал, что если бы ему понадобилось обмануть своего министра или другого сильного человека, то он употребил бы на это много энергии и искусства, тут же, чтобы обмануть женщину, сгодилось очевидно то, что первое пришло в голову; удастся обман -- хорошо, не удастся -- беда не велика, можно будет солгать во второй раз так же просто и скоро, не ломая головы.
В полночь, когда в верхнем этаже над нами, встречая Новый год, задвигали стульями и прокричали ура, Зинаида Федоровна позвонила мне из комнаты, что рядом с кабинетом.
Она, вялая от долгого лежанья, сидела за столом и писала что-то на клочке бумаги.
-- Нужно отправить телеграмму, -- сказала она и улыбнулась. -- Поезжайте скорее на вокзал и попросите послать вслед.
Выйдя затем на улицу, я прочел на клочке:
"С Новым годом, с новым счастьем.
Скорей телеграфируй, скучаю ужасно.
Прошла целая вечность.
Жалею, что нельзя послать по телеграфу тысячу поцелуев и самое сердце.
Будь весел, радость моя. Зина".
Я послал эту телеграмму и на другой день утром отдал расписку.
IX.
Хуже всего, что Орлов необдуманно посвятил в тайну своего обмана также и Полю, приказав ей принести сорочки на Сергиевскую.
После этого она со злорадством и с непостижимою для меня ненавистью смотрела на Зинаиду Федоровну и не переставала у себя в комнате и в передней фыркать от удовольствия.
-- Зажилась, пора и честь знать! -- говорила она с восторгом. -- Самой бы надо понимать...
Она уже нюхом чуяла, что Зинаиде Федоровне осталось у нас не долго жить, и, чтобы не упустить времени, тащила всё, что попадалось на глаза, -- флаконы, черепаховые шпильки, платки, ботинки.
На другой день нового года Зинаида Федоровна позвала меня в свою комнату и сообщила мне вполголоса, что у нее пропало черное платье.
И потом ходила по всем комнатам, бледная, с испуганным и негодующим лицом и разговаривала сама с собой:
-- Каково?
Нет, каково?
Ведь это неслыханная дерзость!
За обедом она хотела налить себе супу, но не могла, -- дрожали руки.
И губы у нее дрожали.
Она беспомощно поглядывала на суп и пирожки, ожидая, когда уймется дрожь, и вдруг не выдержала и посмотрела на Полю.
-- Вы, Поля, можете выйти отсюда, -- сказала она. -- Достаточно одного Степана.
-- Ничего-с, постою-с, -- ответила Поля.
-- Незачем вам тут стоять.
Вы уходите отсюда совсем... совсем! -- продолжала Зинаида Федоровна, вставая в сильном волнении. -- Можете искать себе другое место.
Сейчас же уходите!
-- Без приказания барина я не могу уйти.
Они меня нанимали.
Как они прикажут, так и будет.
-- Я тоже приказываю вам!
Я тут хозяйка! -- сказала Зинаида Федоровна и вся покраснела.
-- Может, вы и хозяйка, но рассчитать меня может только барин.
Они меня нанимали.
-- Вы не смеете оставаться здесь ни одной минуты! -- крикнула Зинаида Федоровна и ударила ножом по тарелке. -- Вы воровка!
Слышите?
Зинаида Федоровна бросила на стол салфетку и быстро, с жалким, страдальческим лицом, вышла из столовой.
Поля, громко рыдая и что-то причитывая, тоже вышла.
Суп и рябчик остыли.
И почему-то теперь вся эта ресторанная роскошь, бывшая на столе, показалась мне скудною, воровскою, похожею на Полю.
Самый жалкий и преступный вид имели два пирожка на тарелочке.
"Сегодня нас унесут обратно в ресторан, -- как бы говорили они, -- а завтра опять подадут к обеду какому-нибудь чиновнику или знаменитой певице".