-- Важная барыня, подумаешь! -- доносилось до моего слуха из комнаты Поли. -- Если бы я захотела, давно бы такою же барыней была, да стыд есть!
Посмотрим, кто из нас первая уйдет! Да!
Позвонила Зинаида Федоровна.
Она сидела у себя в комнате, в углу, с таким выражением, как будто ее посадили в угол в наказание.
-- Телеграммы не приносили? -- спросила она.
-- Никак нет.
-- Справьтесь у швейцара, может быть, есть телеграмма.
Да не уходите из дому, -- сказала она мне вслед, -- мне страшно оставаться одной.
Потом мне почти каждый час приходилось бегать вниз к швейцару и спрашивать, нет ли телеграммы.
Что за жуткое время, должен признаться!
Зинаида Федоровна, чтобы не видеть Поли, обедала и пила чай у себя в комнате, тут же и спала на коротком диване, похожем на букву Э, и сама убирала за собой постель.
В первые дни носил телеграммы я, но, не получая ответа, она перестала верить мне и сама ездила на телеграф.
Глядя на нее, я тоже с нетерпением ждал телеграммы.
Я надеялся, что он придумает какую-нибудь ложь, например, распорядится, чтобы ей послали телеграмму с какой-нибудь станции.
Если он слишком заигрался в карты, думал я, или успел уже увлечься другою женщиной, то, конечно, напомнят ему о нас и Грузин, и Кукушкин.
Но напрасно мы ожидали.
Раз пять на день я входил к Зинаиде Федоровне с тем, чтобы рассказать ей всю правду, но она глядела, как коза, плечи у нее были опущены, губы шевелились, и я уходил назад, не сказав ни слова.
Сострадание и жалость отнимали у меня все мужество.
Поля, как ни в чем не бывало, веселая и довольная, убирала кабинет барина, спальню, рылась в шкапах и стучала посудой, а проходя мимо двери Зинаиды Федоровны, напевала что-то и кашляла.
Ей нравилось, что от нее прятались.
Вечером она уходила куда-то, а часа в два или три звонилась, и я должен был отворять ей и выслушивать замечания насчет своего кашля.
Тотчас же слышался другой звонок, я бежал к комнате, что рядом с кабинетом, и Зинаида Федоровна, просунув в дверь голову, спрашивала:
"Кто это звонил?" А сама смотрела мне на руки -- нет ли в них телеграммы.
Когда наконец в субботу позвонили снизу и на лестнице послышался знакомый голос, она до такой степени обрадовалась, что зарыдала; она бросилась к нему навстречу, обняла его, целовала ему грудь и рукава, говорила что-то такое, чего нельзя было понять.
Швейцар внес чемоданы, послышался веселый голос Поли.
Точно кто на каникулы приехал!
-- Отчего ты не телеграфировал? -- говорила Зинаида Федоровна, тяжело дыша от радости. -- Отчего?
Я измучилась, я едва пережила это время...
О, боже мой!
-- Очень просто!
Мы с сенатором в первый же день поехали в Москву, я не получал твоих телеграмм, -- сказал Орлов. -- После обеда я, душа моя, дам тебе самый подробный отчет, а теперь спать, спать и спать...
Замаялся в вагоне.
Видно было, что он не спал всю ночь: вероятно, играл в карты и много пил.
Зинаида Федоровна уложила его в постель, и все мы потом до самого вечера ходили на цыпочках.
Обед прошел вполне благополучно, но когда ушли в кабинет пить кофе, началось объяснение.
Зинаида Федоровна заговорила о чем-то быстро, вполголоса, она говорила по-французски, и речь ее журчала, как ручей, потом послышался громкий вздох Орлова и его голос.
-- Боже мой! -- сказал он по-французски. -- Неужели у вас нет новостей посвежее, чем эта вечная песня о злодейке горничной?
-- Но, милый, она меня обокрала и наговорила мне дерзостей.
-- Но отчего она меня не обкрадывает и не говорит мне дерзостей?
Отчего я никогда не замечаю ни горничных, ни дворников, ни лакеев?
Милая моя, вы просто капризничаете и не хотите иметь характера...
Я даже подозреваю, что вы беременны.
Когда я предлагал вам уволить ее, вы потребовали, чтобы она осталась, а теперь хотите, чтобы я прогнал ее.
А я в таких случаях тоже упрямый человек: на каприз я отвечаю тоже капризом.
Вы хотите, чтобы она ушла, ну, а я вот хочу, чтобы она осталась.
Это единственный способ излечить вас от нервов.
-- Ну, будет, будет! -- сказала испуганно Зинаида Федоровна. -- Перестанем говорить об этом...
Отложим до завтра.
Теперь расскажи мне о Москве...
Что в Москве?