О, как вы низки!
-- Мы всё ходим вокруг да около и никак не договоримся до настоящей сути.
Вся суть в том, что вы ошиблись и не хотите в этом сознаться вслух.
Вы воображали, что я герой и что у меня какие-то необычайные идеи и идеалы, а на поверку-то вышло, что я самый заурядный чиновник, картежник и не имею пристрастия ни к каким идеям.
Я достойный отпрыск того самого гнилого света, из которого вы бежали, возмущенная его пустотой и пошлостью.
Сознайтесь же и будьте справедливы: негодуйте не на меня, а на себя, так как ошиблись вы, а не я.
-- Да, я сознаюсь: я ошиблась!
-- Вот и прекрасно.
До главного договорились, слава богу.
Теперь слушайте дальше, если угодно. Возвыситься до вас я не могу, так как слишком испорчен; унизиться до меня вы тоже не можете, так как высоки слишком.
Остается, стало быть, одно...
-- Что? -- быстро спросила Зинаида Федоровна, притаив дыхание и ставши вдруг бледною, как бумага.
-- Остается позвать на помощь логику...
-- Георгий, за что вы меня мучаете? -- сказала Зинаида Федоровна вдруг по-русски, надтреснувшим голосом. -- За что?
Поймите мои страдания...
Орлов, испугавшийся слез, быстро пошел в кабинет и, не знаю зачем, -- желал ли он причинить ей лишнюю боль, или вспомнил, что это практикуется в подобных случаях, -- запер за собою дверь на ключ.
Она вскрикнула и побежала за ним вдогонку, шурша платьем.
-- Это что значит? -- спросила она, стучась в дверь. -- Это... это что значит? -- повторила она тонким, обрывающимся от негодования голосом. -- А, вы вот как?
Так знайте же, я ненавижу, презираю вас!
Между нами всё уже кончено! Всё!
Послышался истерический плач, с хохотом.
В гостиной что-то небольшое упало со стола и разбилось.
Орлов пробрался из кабинета в переднюю через другую дверь и, трусливо оглядываясь, быстро надел шинель и цилиндр и вышел.
Прошло полчаса, потом час, а она всё плакала.
Я вспомнил, что у нее нет ни отца, ни матери, ни родных, что здесь она живет между человеком, который ее ненавидит, и Полей, которая ее обкрадывает, -- и какою безотрадною представилась мне ее жизнь!
Я, сам не знаю зачем, пошел к ней в гостиную.
Она, слабая, беспомощная, с прекрасными волосами, казавшаяся мне образцом нежности и изящества, мучилась как больная; она лежала на кушетке, пряча лицо, и вздрагивала всем телом.
-- Сударыня, не прикажете ли сходить за доктором? -- спросил я тихо.
-- Нет, не нужно... пустяки, -- сказала она и посмотрела на меня заплаканными глазами. -- У меня немножко голова болит...
Благодарю.
Я вышел. А вечером она писала письмо за письмом и посылала меня то к Пекарскому, то к Кукушкину, то к Грузину и, наконец, куда мне угодно, лишь бы только я поскорее нашел Орлова и отдал ему письмо.
Когда я всякий раз возвращался обратно с письмом, она бранила меня, умоляла, совала мне в руку деньги -- точно в горячке.
И ночью она не спала, а сидела в гостиной и разговаривала сама с собой.
На другой день Орлов вернулся к обеду, и они помирились.
В первый четверг после этого Орлов жаловался своим приятелям на невыносимо тяжелую жизнь; он много курил и говорил с раздражением:
-- Это не жизнь, а инквизиция.
Слезы, вопли, умные разговоры, просьбы о прощении, опять слезы и вопли, а в итоге -- у меня нет теперь собственной квартиры, я замучился и ее замучил.
Неужели придется жить так еще месяц или два?
Неужели?
А ведь это возможно!
-- А ты с ней поговори, -- сказал Пекарский.
-- Пробовал, но не могу.
Можно смело говорить какую угодно правду человеку самостоятельному, рассуждающему, а ведь тут имеешь дело с существом, у которого ни воли, ни характера, ни логики.
Я не выношу слез, они меня обезоруживают.
Когда она плачет, то я готов клясться в вечной любви и сам плакать.
Пекарский не понял, почесал в раздумье свой широкий лоб и сказал:
-- Право, нанял бы ты ей отдельную квартиру.
Ведь это так просто!
-- Ей нужен я, а не квартира.
Да что говорить? -- вздохнул Орлов. -- Я слышу только бесконечные разговоры, но не вижу выхода из своего положения.