Вот уж воистину без вины виноват!
Не назывался груздем, а полезай в кузов.
Всю свою жизнь открещивался от роли героя, всегда терпеть не мог тургеневские романы и вдруг, словно на смех, попал в самые настоящие герои.
Уверяю честным словом, что я вовсе не герой, привожу тому неопровержимые доказательства, но мне не верят.
Почему не верят?
Должно быть, в самом деле у меня в физиономии есть что-нибудь геройское.
-- А вы поезжайте ревизовать губернии, -- сказал Кукушкин со смехом.
-- Да только это и остается.
Через неделю после этого разговора Орлов объявил, что его опять командируют к сенатору, и в тот же день вечером уехал со своими чемоданами к Пекарскому.
XI.
На пороге стоял старик лет шестидесяти, в длинной до земли шубе и в бобровой шапке.
-- Дома Георгий Иваныч? -- спросил он.
Сначала я подумал, что это один из ростовщиков, кредиторов Грузина, которые иногда хаживали к Орлову за мелкими получками, но когда он вошел в переднюю и распахнул шубу, я увидал густые брови и характерно сжатые губы, которые я так хорошо изучил по фотографиям, и два ряда звезд на форменном фраке.
Я узнал его: это был отец Орлова, известный государственный человек.
Я ответил ему, что Георгия Иваныча нет дома.
Старик крепко сжал губы и в раздумье поглядел в сторону, показывая мне свой сухой, беззубый профиль.
-- Я оставлю записку, -- сказал он. -- Проводи меня.
Он оставил в передней калоши и, не снимая своей длинной, тяжелой шубы, пошел в кабинет.
Тут он сел в кресло перед письменным столом и, прежде чем взяться за перо, минуты три думал о чем-то, заслонив глаза рукою, как от солнца, -- точь-в-точь, как это делал его сын, когда бывал не в духе.
Лицо у него было грустное, задумчивое, с выражением той покорности, какую мне приходилось видеть на лицах только у людей старых и религиозных.
Я стоял позади, глядел на его лысину и на ямку в затылке, и для меня было ясно как день, что этот слабый, больной старик теперь в моих руках.
Ведь во всей квартире, кроме меня и моего врага, не было ни души.
Стоило бы мне только употребить немножко физической силы, потом сорвать часы, чтобы замаскировать цели, и уйти черным ходом, и я получил бы неизмеримо больше, чем мог рассчитывать, когда поступал в лакеи.
Я думал: едва ли когда представится мне более счастливый случай.
Но вместо того, чтобы действовать, я совершенно равнодушно посматривал то на лысину, то на мех и покойно размышлял об отношениях этого человека к своему единственному сыну и о том, что людям, избалованным богатством и властью, вероятно, не хочется умирать...
-- Ты давно служишь у моего сына? -- спросил он, выводя на бумаге крупные буквы.
-- Третий месяц, ваше высокопревосходительство.
Он кончил писать и встал.
У меня еще оставалось время.
Я торопил себя и сжимал кулаки, стараясь выдавить из своей души хотя каплю прежней ненависти; я вспоминал, каким страстным, упрямым и неутомимым врагом я был еще так недавно...
Но трудно зажечь спичку о рыхлый камень.
Старое, грустное лицо и холодный блеск звезд вызывали во мне только мелкие, дешевые и ненужные мысли о бренности всего земного, о скорой смерти...
-- Прощай, братец! -- сказал старик, надел шапку и вышел.
Нельзя уже было сомневаться: во мне произошла перемена, я стал другим.
Чтобы проверить себя, я начал вспоминать, но тотчас же мне стало жутко, как будто я нечаянно заглянул в темный, сырой угол.
Вспомнил я своих товарищей и знакомых, и первая мысль моя была о том, как я теперь покраснею и растеряюсь, когда встречу кого-нибудь из них.
Кто же я теперь такой?
О чем мне думать и что делать?
Куда идти?
Для чего я живу?
Ничего я не понимал и ясно сознавал только одно: надо поскорее укладывать свой багаж и уходить.
До посещения старика мое лакейство имело еще смысл, теперь же оно было смешно.
Слезы капали у меня в раскрытый чемодан, было нестерпимо грустно, но как хотелось жить!
Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку.
Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать.
Меня тянуло и на Невский, и в поле, и в море -- всюду, куда хватало мое воображение.
Когда вернулась Зинаида Федоровна, я бросился отворять ей и с особенною нежностью снял с нее шубу.
В последний раз!
Кроме старика, в этот день приходило к нам еще двое.
Вечером, когда совсем уже стемнело, неожиданно пришел Грузин, чтобы взять для Орлова какие-то бумаги.