-- Что же сказать? -- проговорил он, поднимая брови. -- Я люблю вас и думаю о вас одно только хорошее.
Если же вы хотите, чтоб я говорил вообще по интересующему вас вопросу, -- продолжал он, вытирая себе рукав около локтя и хмурясь, -- то, милая, знаете ли...
Свободно следовать влечениям своего сердца -- это не всегда дает хорошим людям счастье.
Чтобы чувствовать себя свободным и в то же время счастливым, мне кажется, надо не скрывать от себя, что жизнь жестока, груба и беспощадна в своем консерватизме, и надо отвечать ей тем, чего она стоит, то есть быть так же, как она, грубым и беспощадным в своих стремлениях к свободе.
Я так думаю.
-- Куда мне! -- печально улыбнулась Зинаида Федоровна. -- Я уже утомилась, кум.
Я так утомилась, что не пошевельну пальцем для своего спасения.
-- Ступайте, кума, в монастырь.
Это он сказал шутя, но после его слов у Зинаиды Федоровны, а потом и у него самого на глазах заблестели слезы.
-- Ну-с, -- сказал он, -- сидели-сидели, да поехали.
Прощайте, кумушка милая.
Дай бог вам здоровья.
Он поцеловал ей обе руки и, нежно погладив их, сказал, что непременно побывает еще на днях.
Надевая в передней свое пальто, похожее на детский капотик, он долго шарил в карманах, чтобы дать мне на чай, но ничего не нашел.
-- Прощай, голубчик! -- сказал он грустно и вышел.
Никогда не забуду того настроения, какое оставил после себя этот человек.
Зинаида Федоровна все еще продолжала в волнении ходить по гостиной.
Не лежала, а ходила -- уж одно это хорошо.
Я хотел воспользоваться этим настроением, чтоб откровенно поговорить с ней и тотчас уйти, но едва я успел проводить Грузина, как послышался звонок.
Это пришел Кукушкин.
-- Дома Георгий Иваныч? -- спросил он. -- Вернулся?
Ты говоришь: нет?
Экая жалость!
В таком случае, пойду поцелую хозяйке ручку и -- вон.
Зинаида Федоровна, можно? -- крикнул он. -- Я хочу вам ручку поцеловать.
Извините, что так поздно.
Он просидел в гостиной не долго, не больше десяти минут, но мне казалось, что он сидит уже давно и никогда не уйдет.
Я кусал себе губы от негодования и досады и уже ненавидел Зинаиду Федоровну.
"Почему она не гонит его от себя?" -- возмущался я, хотя было очевидно, что она скучала с ним.
Когда я подавал ему шубу, он в знак особого ко мне расположения спросил меня, как это я могу обходиться без жены.
-- Но, я думаю, ты не зеваешь, -- сказал он, смеясь. -- У тебя с Полей, должно быть, тут шуры-амуры...
Шалун!
Несмотря на свой житейский опыт, я тогда мало знал людей, и очень возможно, что я часто преувеличивал ничтожное и вовсе не замечал важного.
Мне показалось, что Кукушкин хихикает и льстит мне не даром: уж не надеется ли он, что я, как лакей, буду болтать всюду по чужим лакейским и кухням о том, что он бывает у нас по вечерам, когда нет Орлова, и просиживает с Зинаидой Федоровной до поздней ночи?
А когда мои сплетни дойдут до ушей его знакомых, он будет конфузливо опускать глаза и грозить мизинцем.
И разве сам он, -- думал я, глядя на его маленькое, медовое лицо, -- не будет сегодня же за картами делать вид и, пожалуй, проговариваться, что он уже отбил у Орлова Зинаиду Федоровну?
Та ненависть, которой так недоставало мне в полдень, когда приходил старик, теперь овладела мной.
Кукушкин вышел наконец, и я, прислушиваясь к шарканью его кожаных калош, чувствовал сильное желание послать ему вдогонку на прощанье какое-нибудь грубое ругательство, но сдержал себя.
А когда шаги затихли на лестнице, я вернулся в переднюю и, сам не зная, что делаю, схватил сверток бумаг, забытый Грузиным, и опрометью побежал вниз.
Без пальто и без шапки я выбежал на улицу.
Было не холодно, но шел крупный снег и дул ветер.
-- Ваше превосходительство! -- крикнул я, догоняя Кукушкина. -- Ваше превосходительство!
Он остановился около фонаря и оглянулся с недоумением.
-- Ваше превосходительство! -- проговорил я, задыхаясь. -- Ваше превосходительство!
И, не придумав, что сказать, я раза два ударил его бумажным свертком по лицу.
Ничего не понимая и даже не удивляясь, -- до такой степени я ошеломил его, -- он прислонился спиной к фонарю и заслонил руками лицо.
В это время мимо проходил какой-то военный доктор и видел, как я бил человека, но только с недоумением посмотрел на нас и пошел дальше.
Мне стало стыдно, и я побежал обратно в дом.
XII.
С мокрою от снега головой и запыхавшись, я прибежал в лакейскую и тотчас же сбросил фрак, надел пиджак и пальто и вынес свой чемодан в переднюю. Бежать!