А тебе что?
Зинаида Федоровна не выдержала и высунулась из пролетки.
-- А давно Георгий Иванович живет здесь? -- спросила она.
-- Уже третью неделю.
-- И никуда не уезжал?
-- Никуда, -- ответил швейцар и посмотрел на меня с удивлением.
-- Передай ему завтра пораньше, -- сказал я, -- что к нему из Варшавы сестра приехала.
Прощай.
Затем мы поехали дальше.
В пролетке не было фартука, и снег валил на нас хлопьями, и ветер, особенно на Неве, пронизывал до костей.
Мне стало казаться, что мы давно уже едем, давно страдаем и что я давно уже слышу, как дрожит дыхание у Зинаиды Федоровны.
Я мельком, в каком-то полубреду, точно засыпая, оглянулся на свою странную, бестолковую жизнь, и вспомнилась мне почему-то мелодрама "Парижские нищие", которую я раза два видел в детстве.
И почему-то, когда я, чтобы встряхнуться от этого полубреда, выглянул из-под верха и увидел рассвет, все образы прошлого, все туманные мысли вдруг слились у меня в одну ясную, крепкую мысль: я и Зинаида Федоровна погибли уже безвозвратно.
Это была уверенность, как будто синее холодное небо содержало в себе пророчество, но через мгновение я думал уже о другом и верил в другое.
-- Что же я теперь? -- говорила Зинаида Федоровна голосом, сиплым от холода и сырости. -- Куда мне идти, что делать?
Грузин сказал: ступайте в монастырь.
О, я пошла бы!
Переменила бы одежду, свое лицо, имя, мысли... всё, всё, и спряталась бы навеки.
Но меня не пустят в монастырь.
Я беременна.
-- Мы завтра поедем с вами за границу, -- сказал я.
-- Нельзя это.
Муж не даст мне паспорта.
-- Я провезу вас без паспорта.
Извозчик остановился около двухэтажного деревянного дома, выкрашенного в темный цвет.
Я позвонил.
Принимая от меня небольшую легкую корзинку, -- единственный багаж, который мы взяли с собой, -- Зинаида Федоровна как-то кисло улыбнулась и сказала:
-- Это мои bijoux {драгоценности (франц.).}...
Но она так ослабела, что была не в силах держать эти bijoux.
Нам долго не отворяли.
После третьего или четвертого звонка в окнах замелькал свет и послышались шаги, кашель, шёпот; наконец, щелкнул замок и в дверях показалась полная баба с красным, испуганным лицом.
Позади ее, на некотором расстоянии, стояла маленькая худенькая старушка с стрижеными седыми волосами, в белой кофточке и со свечой в руках.
Зинаида Федоровна вбежала в сени и бросилась к этой старушке на шею.
-- Нина, я обманута! -- громко зарыдала она. -- Я обманута грубо, гадко!
Нина! Нина!
Я отдал бабе корзинку.
Дверь заперли, но все еще слышались рыдания и крик:
"Нина!"
Я сел в пролетку и приказал извозчику ехать не спеша к Невскому.
Нужно было подумать и о своем ночлеге.
На другой день, перед вечером, я был у Зинаиды Федоровны.
Она сильно изменилась.
На ее бледном, сильно похудевшем лице не было уже и следа слез, и выражение было другое.
Не знаю, оттого ли, что я видел ее теперь при другой обстановке, далеко не роскошной, и что отношения наши были уже иные, или, быть может, сильное горе положило уже на нее свою печать, она не казалась теперь такою изящною и нарядною, как всегда; фигура у нее стала как будто мельче, в движениях, в походке, в ее лице я заметил излишнюю нервность, порывистость, как будто она спешила, и не было прежней мягкости даже в ее улыбке.
Я был одет теперь в дорогую пару, которую купил себе днем.
Она окинула взглядом прежде всего эту пару и шляпу в моей руке, потом остановила нетерпеливый, испытующий взгляд на моем лице, как бы изучая его.
-- Ваше превращение мне все еще кажется каким-то чудом, -- сказала она. -- Извините, я с таким любопытством осматриваю вас.
Ведь вы необыкновенный человек.
Я рассказал ей еще раз, кто я и зачем жил у Орлова, и рассказывал об этом дольше и подробнее, чем вчера.
Она слушала с большим вниманием и, не дав мне кончить, проговорила: