Выздоравливайте.
Как только поправитесь, займемся нашими делами...
Пора.
Когда я, уже простившись, брался за ручку двери, она говорила:
-- Как думаете?
Поля все еще живет у него?
-- Вероятно.
И я уходил к себе.
Так мы прожили целый месяц.
В один пасмурный полдень, когда оба мы стояли у окна в моем номере и молча глядели на тучи, которые надвигались с моря, и на посиневший канал и ожидали, что сейчас хлынет дождь, и когда уж узкая, густая полоса дождя, как марля, закрыла взморье, нам обоим вдруг стало скучно.
В тот же день мы уехали во Флоренцию.
XVI.
Дело происходило уже осенью, в Ницце.
Однажды утром, когда я зашел к ней в номер, она сидела в кресле, положив ногу на ногу, сгорбившись, осунувшись, закрыв лицо руками, и плакала горько, навзрыд, и ее длинные, непричесанные волосы падали ей на колени.
Впечатление чудного, удивительного моря, которое я только что видел, про которое хотел рассказать, вдруг оставило меня, и сердце мое сжалось от боли.
-- О чем вы? -- спросил я; она отняла одну руку от лица и махнула мне, чтоб я вышел. -- Ну, о чем вы? -- повторил я, и в первый раз за все время нашего знакомства поцеловал у нее руку.
-- Нет, нет, ничего! -- проговорила она быстро. -- Ах, ничего, ничего...
Уйдите...
Видите, я не одета.
Я вышел в страшном смущении.
Покой и беспечальное настроение, в каком я так долго находился, были отравлены состраданием.
Мне страстно хотелось пасть к ее ногам, умолять, чтобы она не плакала в одиночку, а делилась бы со мной своим горем, и ровный шум моря заворчал в моих ушах уже как мрачное пророчество, и я видел впереди новые слезы, новые скорби и потери.
О чем, о чем она плачет? -- спрашивал я, вспоминая ее лицо и страдальческий взгляд.
Я вспомнил, что она беременна.
Она старалась скрыть свое положение и от людей, и от себя самой.
Дома она ходила в просторной блузе или в кофточке с преувеличенно пышными складками на груди, а уходя куда-нибудь, затягивалась в корсет так сильно, что два раза во время прогулок с ней случались обмороки.
Со мной она никогда не говорила о своей беременности, и однажды, когда я заикнулся, что ей не мешало бы посоветоваться с доктором, она вся покраснела и не сказала ни слова.
Когда я потом вошел к ней, она была уже одета и причесана.
-- Полно, полно! -- сказал я, видя, что она готова опять заплакать. -- Давайте-ка лучше пойдем к морю и потолкуем.
-- Не могу я говорить.
Простите, я теперь в таком настроении, когда хочется быть одной.
И, пожалуйста, Владимир Иванович, когда в другой раз захотите войти ко мне, то предварительно постучите в дверь.
Это "предварительно" прозвучало как-то особенно, не по-женски.
Я вышел.
Возвращалось проклятое, петербургское настроение, и все мои мечты свернулись и сжались, как листья от жара.
Я чувствовал, что я опять одинок, что близости между нами нет.
Я для нее то же, что вот для этой пальмы паутина, которая повисла на ней случайно и которую сорвет и унесет ветер.
Я прогулялся по скверу, где играла музыка, зашел в казино; тут я оглядывал разодетых, сильно пахнущих женщин, и каждая взглядывала на меня так, как будто хотела сказать:
"Ты одинок, и прекрасно..."
Потом я вышел на террасу и долго глядел на море.
Вдали на горизонте ни одного паруса, на левом берегу в лиловатой мгле горы, сады, башни, дома, на всем играет солнце, но все чуждо, равнодушно, путаница какая-то.
XVII.
Она по-прежнему приходила ко мне по утрам пить кофе, но мы уже не обедали вместе; ей, как она говорила, не хотелось есть, и питалась она только кофе, чаем и разными пустяками, вроде апельсинов и карамели.
И разговоров у нас по вечерам уже не было.
Не знаю, почему так.
После того, как я застал ее в слезах, она стала относиться ко мне как-то слегка, подчас небрежно, даже с иронией, и называла меня почему-то "сударь мой".
То, что раньше казалось ей страшным, удивительным, героическим и что возбуждало в ней зависть и восторг, теперь не трогало ее вовсе, и обыкновенно, выслушав меня, она слегка потягивалась и говорила:
-- Да, было дело под Полтавой, сударь мой, было.
Случалось даже, что я не встречался с ней по целым дням.
Бывало, постучишься робко и виновато в ее дверь -- ответа нет; постучишься еще раз -- молчание...