-- Не только свету, что в окне, -- ответил я. -- И кроме меня есть люди, Зинаида Федоровна.
-- Так вот укажите мне их, -- живо сказала она. -- Я об этом только и прошу вас.
-- И еще я хочу сказать, -- продолжал я. -- Служить идее можно не в одном каком-нибудь поприще.
Если ошиблись, изверились в одном, то можно отыскать другое.
Мир идей широк и неисчерпаем.
-- Мир идей! -- проговорила она и насмешливо поглядела мне в лицо. -- Так уж лучше мы перестанем...
Что уж тут...
Она покраснела.
-- Мир идей! -- повторила она и отбросила салфетку в сторону, и лицо ее приняло негодующее, брезгливое выражение. -- Все эти ваши прекрасные идеи, я вижу, сводятся к одному неизбежному, необходимому шагу: я должна сделаться вашею любовницей.
Вот что нужно.
Носиться с идеями и не быть любовницей честнейшего, идейнейшего человека -- значит не понимать идей.
Надо начинать с этого... то есть с любовницы, а остальное само приложится.
-- Вы раздражены, Зинаида Федоровна, -- сказал я.
-- Нет, я искренна! -- крикнула она, тяжело дыша. -- Я искренна!
-- Вы искренни, быть может, но вы заблуждаетесь, и мне больно слушать вас.
-- Я заблуждаюсь! -- засмеялась она. -- Кто бы говорил, да не вы, сударь мой.
Пусть я покажусь вам неделикатной, жестокой, но куда ни шло: вы любите меня?
Ведь любите?
Я пожал плечами.
-- Да, пожимайте плечами! -- продолжала она насмешливо. -- Когда вы были больны, я слышала, как вы бредили, потом постоянно эти обожающие глаза, вздохи, благонамеренные разговоры о близости, духовном родстве...
Но, главное, почему вы до сих пор были не искренни?
Почему вы скрывали то, что есть, а говорили о том, чего нет?
Сказали бы с самого начала, какие собственно идеи заставили вас вытащить меня из Петербурга, так бы уж я и знала.
Отравилась бы тогда, как хотела, и не было бы теперь этой нудной комедии...
Э, да что говорить! -- она махнула на меня рукой и села.
-- Вы говорите таким тоном, как будто подозреваете во мне бесчестные намерения, -- обиделся я.
-- Ну, да уж ладно.
Что уж тут.
Я не намерения подозреваю в вас, а то, что у вас никаких намерений не было.
Будь они у вас, я бы уж знала их.
Кроме идей и любви, у вас ничего не было.
Теперь идеи и любовь, а в перспективе -- я любовница.
Таков уж порядок вещей и в жизни, и в романах...
Вот вы бранили его, -- сказала она и ударила ладонью по столу, -- а ведь поневоле с ним согласишься.
Недаром он презирает все эти идеи.
-- Он не презирает идей, а боится их, -- крикнул я. -- Он трус и лжец.
-- Ну, да уж ладно!
Он трус, лжец и обманул меня, а вы?
Извините за откровенность: вы кто?
Он обманул и бросил меня на произвол судьбы в Петербурге, а вы обманули и бросили меня здесь.
Но тот хоть идей не приплетал к обману, а вы...
-- Бога ради, зачем вы это говорите? -- ужаснулся я, ломая руки и быстро подходя к ней. -- Нет, Зинаида Федоровна, нет, это цинизм, нельзя так отчаиваться, выслушайте меня, -- продолжал я, ухватившись за мысль, которая вдруг неясно блеснула у меня в голове и, казалось, могла еще спасти нас обоих. -- Слушайте меня.
Я испытал на своем веку много, так много, что теперь при воспоминании голова кружится, и я теперь крепко понял мозгом, своей изболевшей душой, что назначение человека или ни в чем, или только в одном -- в самоотверженной любви к ближнему.
Вот куда мы должны идти и в чем наше назначение!
Вот моя вера!
Дальше я хотел говорить о милосердии, о всепрощении, но голос мой вдруг зазвучал неискренно, и я смутился.
-- Мне жить хочется! -- проговорил я искренно. -- Жить, жить!
Я хочу мира, тишины, хочу тепла, вот этого моря, вашей близости.
О, как бы я хотел внушить и вам эту страстную жажду жизни!
Вы только что говорили про любовь, но для меня было бы довольно и одной близости вашей, вашего голоса, выражения лица...