Отворил мне толстый старик с рыжими бакенами и без усов, по-видимому, немец.
Поля, убиравшая в гостиной, не узнала меня, но зато Орлов узнал тотчас же.
-- А, господин крамольник! -- сказал он, оглядывая меня с любопытством и смеясь. -- Какими судьбами?
Он нисколько не изменился: все то же холеное, неприятное лицо, та же ирония.
И на столе, как в прежнее время, лежала какая-то новая книга с заложенным в нее ножом из слоновой кости.
Очевидно, читал до моего прихода.
Он усадил меня, предложил сигару и с деликатностью, свойственною только отлично воспитанным людям, скрывая неприятное чувство, какое возбуждали в нем мое лицо и моя тощая фигура, заметил вскользь, что я нисколько не изменился и что меня легко узнать, несмотря даже на то, что я оброс бородою.
Поговорили о погоде, о Париже.
Чтобы поскорее отделаться от тяжелого неизбежного вопроса, который томил и его, и меня, он спросил:
-- Зинаида Федоровна умерла?
-- Да, умерла, -- ответил я.
-- От родов?
-- Да, от родов.
Доктор подозревал другую причину смерти, но... и для вас, и для меня покойнее думать, что она умерла от родов.
Он вздохнул из приличия и помолчал.
Пролетел тихий ангел.
-- Так-с.
А у меня все по-старому, никаких особенных перемен, -- живо заговорил он, заметив, что я оглядываю кабинет. -- Отец, как вы знаете, в отставке и уже на покое, я все там же.
Пекарского помните?
Он все такой же.
Грузии в прошлом году умер от дифтерита...
Ну-с, Кукушкин жив и частенько вспоминает о вас.
Кстати, -- продолжал Орлов, застенчиво опуская глаза, -- когда Кукушкин узнал, кто вы, то стал везде рассказывать, что вы будто учинили на него нападение, хотели его убить... и он едва спасся.
Я промолчал.
-- Старые слуги не забывают своих господ...
Это очень мило с вашей стороны, -- пошутил Орлов. -- Однако, не хотите ли вина или кофе?
Я прикажу сварить.
-- Нет, благодарю.
Я к вам по очень важному делу, Георгий Иваныч.
-- Я не охотник до важных дел, но вам рад служить.
Что прикажете?
-- Видите ли, -- начал я, волнуясь, -- со мной в настоящее время находится здесь дочь покойной Зинаиды Федоровны...
До сих пор я занимался ее воспитанием, но, как видите, не сегодня-завтра я превращусь в звук пустой.
Мне хотелось бы умереть с мыслью, что она пристроена.
Орлов слегка покраснел, нахмурился и сурово, мельком взглянул на меня.
На него неприятно подействовало не столько "важное дело", как слова мои о превращении в звук пустой, о смерти.
-- Да, об этом надо подумать, -- сказал он, заслоняя глаза, как от солнца. -- Благодарю вас.
Вы говорите: девочка?
-- Да, девочка.
Чудная девочка!
-- Так.
Это, конечно, не мопс, а человек... понятно, надо серьезно подумать.
Я готов принять участие и... и очень обязан вам.
Он встал, прошелся, кусая ногти, и остановился перед картиной.
-- Об этом надо подумать, -- сказал он глухо, стоя ко мне спиной. -- Я сегодня побываю у Пекарского и попрошу его съездить к Красновскому.
Думаю, что Красновский не будет долго ломаться и согласится взять эту девочку.
-- Но, простите, я не знаю, при чем тут Красновский, -- сказал я, тоже вставая и подходя к картине в другом конце кабинета.
-- Но, ведь она носит его фамилию, надеюсь! -- сказал Орлов.
-- Да, он, быть может, обязан по закону принять к себе этого ребенка, я не знаю, но я пришел к вам, Георгий Иваныч, не для того, чтоб говорить о законах.
-- Да, да, вы правы, -- живо согласился он. -- Я, кажется, говорю вздор.