Но вы не волнуйтесь.
Мы все это обсудим ко взаимному удовольствию.
Не одно, так другое, не другое, так третье, а так или иначе этот щекотливый вопрос будет решен.
Пекарский все устроит.
Вы будете добры, оставите мне свой адрес, и я сообщу вам немедленно то решение, к какому мы придем.
Вы где живете?
Орлов записал мой адрес, вздохнул и сказал с улыбкой:
-- Что за комиссия, создатель, быть малой дочери отцом!
Но Пекарский все устроит.
Это "вумный" мужчина.
А вы долго прожили в Париже?
-- Месяца два.
Мы помолчали.
Орлов, очевидно, боялся, что я опять заговорю о девочке, и, чтобы отвлечь мое внимание в другую сторону, сказал:
-- Вы, вероятно, уже забыли про свое письмо.
А я берегу его.
Ваше тогдашнее настроение я понимаю и, признаться, уважаю это письмо.
Проклятая, холодная кровь, азиат, лошадиный смех -- это мило и характерно, -- продолжал он, иронически улыбаясь. -- И основная мысль, пожалуй, близка к правде, хотя можно было бы спорить без конца.
То есть, -- замялся он, -- спорить не с самою мыслью, а с вашим отношением к вопросу, с вашим, так сказать, темпераментом.
Да, моя жизнь ненормальна, испорчена, не годится ни к чему, и начать новую жизнь мне мешает трусость, -- тут вы совершенно правы.
Но что вы так близко принимаете это к сердцу, волнуетесь и приходите в отчаяние, -- это не резон, тут вы совсем не правы.
-- Живой человек не может не волноваться и не отчаиваться, когда видит, как погибает сам и вокруг гибнут другие.
-- Кто говорит!
Я вовсе не проповедую равнодушия, а хочу только объективного отношения к жизни.
Чем объективнее, тем меньше риску впасть в ошибку.
Надо смотреть в корень и искать в каждом явлении причину всех причин.
Мы ослабели, опустились, пали наконец, наше поколение всплошную состоит из неврастеников и нытиков, мы только и знаем, что толкуем об усталости и переутомлении, но виноваты в том не вы и не я: мы слишком мелки, чтобы от нашего произвола могла зависеть судьба целого поколения.
Тут, надо думать, причины большие, общие, имеющие с точки зрения биологической свой солидный raison d'etre {смысл (франц.).}.
Мы неврастеники, кисляи, отступники, но, быть может, это нужно и полезно для тех поколений, которые будут жить после нас.
Ни единый волос не падает с головы без воли отца небесного, -- другими словами, в природе и в человеческой среде ничто не творится так себе.
Все обоснованно и необходимо.
А если так, то чего же нам особенно беспокоиться и писать отчаянные письма?
-- Так-то так, -- сказал я, подумав. -- Я верю, следующим поколениям будет легче и видней; к их услугам будет наш опыт.
Но ведь хочется жить независимо от будущих поколений и не только для них.
Жизнь дается один раз, и хочется прожить ее бодро, осмысленно, красиво.
Хочется играть видную, самостоятельную, благородную роль, хочется делать историю, чтобы те же поколения не имели права сказать про каждого из нас: то было ничтожество или еще хуже того...
Я верю и в целесообразность, и в необходимость того, что происходит вокруг, но какое мне дело до этой необходимости, зачем пропадать моему "я"?
-- Ну, что делать! -- вздохнул Орлов, поднимаясь и как бы давая понять, что разговор наш уже кончен.
Я взялся за шапку.
-- Только полчаса посидели, а сколько вопросов решили, подумаешь! -- говорил Орлов, провожая меня до передней. -- Так я позабочусь о том...
Сегодня же повидаюсь с Пекарским.
Будьте без сумления.
Он остановился в ожидании, пока я оденусь, и видимо чувствовал удовольствие от того, что я сейчас уйду.
-- Георгий Иваныч, возвратите мне мое письмо, -- сказал я.
-- Слушаю-с.
Он пошел в кабинет и через минуту вернулся с письмом.
Я поблагодарил и вышел.
На другой день я получил от него записку.
Он поздравлял меня с благополучным решением вопроса.
У Пекарского есть знакомая дама, писал он, которая держит пансион, что-то вроде детского сада, куда принимаются даже очень маленькие дети.