Можете себе представить мое изумление: за дверью на площадке лестницы стояла дама с вуалью.
-- Георгий Иваныч встал? -- спросила она.
И по голосу я узнал Зинаиду Федоровну, к которой я носил письма на Знаменскую.
Не помню, успел ли и сумел ли я ответить ей, -- я был смущен ее появлением.
Да и не нужен ей был мой ответ.
В одно мгновение она шмыгнула мимо меня и, наполнив переднюю ароматом своих духов, которые я до сих пор еще прекрасно помню, ушла в комнаты, и шаги ее затихли.
По крайней мере, с полчаса потом ничего не было слышно.
Но опять кто-то позвонил.
На этот раз какая-то расфранченная девушка, по-видимому, горничная из богатого дома, и наш швейцар, оба запыхавшись, внесли два чемодана и багажную корзину.
-- Это Зинаиде Федоровне, -- сказала девушка.
И ушла, не сказав больше ни слова.
Все это было таинственно и вызывало у Поли, благоговевшей перед барскими шалостями, хитрую усмешку; она как будто хотела сказать:
"Вот какие мы!" -- и все время ходила на цыпочках.
Наконец, послышались шаги; Зинаида Федоровна быстро вошла в переднюю и, увидев меня в дверях моей лакейской, сказала:
-- Степан, дайте Георгию Иванычу одеться.
Когда я вошел к Орлову с платьем и сапогами, он сидел на кровати, свесив ноги на медвежий мех.
Вся его фигура выражала смущение.
Меня он не замечал и моим лакейским мнением не интересовался; очевидно, был смущен и конфузился перед самим собой, перед своим "внутренним оком".
Одевался, умывался и потом возился он со щетками и гребенками молча и не спеша, как будто давая себе время обдумать свое положение и сообразить, и даже по спине его заметно было, что он смущен и недоволен собой.
Пили они кофе вдвоем.
Зинаида Федоровна налила из кофейника себе и Орлову, потом поставила локти на стол и засмеялась.
-- Мне все еще не верится, -- сказала она. -- Когда долго путешествуешь и потом приедешь в отель, то все еще не верится, что уже не надо ехать.
Приятно легко вздохнуть.
С выражением девочки, которой очень хочется шалить, она легко вздохнула и опять засмеялась.
-- Вы мне простите, -- сказал Орлов, кивнув на газеты. -- Читать за кофе -- это моя непобедимая привычка.
Но я умею делать два дела разом: и читать, и слушать.
-- Читайте, читайте...
Ваши привычки и ваша свобода останутся при вас.
Но отчего у вас постная физиономия?
Вы всегда бываете таким по утрам или только сегодня?
Вы не рады?
-- Напротив.
Но я, признаюсь, немножко ошеломлен.
-- Отчего?
Вы имели время приготовиться к моему нашествию.
Я каждый день угрожала вам.
-- Да, но я не ожидал, что вы приведете вашу угрозу в исполнение именно сегодня.
-- И я сама не ожидала, но это лучше.
Лучше, мой друг.
Вырвать больной зуб сразу и -- конец.
-- Да, конечно.
-- Ах, милый мой! -- сказала она, зажмуривая глаза. -- Все хорошо, что хорошо кончается, но, прежде чем кончилось хорошо, сколько было горя!
Вы не смотрите, что я смеюсь; я рада, счастлива, но мне плакать хочется больше, чем смеяться.
Вчера я выдержала целую баталию, -- продолжала она по-французски. -- Только один бог знает, как мне было тяжело.
Но я смеюсь, потому что мне не верится.
Мне кажется, что сижу я с вами и пью кофе не наяву, а во сне.
Затем она, продолжая говорить по-французски, рассказала, как вчера разошлась с мужем, и ее глаза то наполнялись слезами, то смеялись и с восхищением смотрели на Орлова.
Она рассказала, что муж давно уже подозревал ее, но избегал объяснений; очень часто бывали ссоры, и обыкновенно в самый разгар их он внезапно умолкал и уходил к себе в кабинет, чтобы вдруг в запальчивости не высказать своих подозрений и чтобы она сама не начала объясняться.
Зинаида же Федоровна чувствовала себя виноватой, ничтожной, неспособной на смелый, серьезный шаг, и от этого с каждым днем все сильнее ненавидела себя и мужа и мучилась, как в аду.
Но вчера, во время ссоры, когда он закричал плачущим голосом: